Лаврик вскочил в волнении, бросил окурок на пол и вдруг так покраснел, что сделался розовее розовой обивки кресла, на которое он опустился, тотчас же закурив новую папиросу.
Орест Германович переложил окурок с полу в пепельницу и, подойдя к креслу, где сидел Лаврик, начал несколько глухим и, по-видимому, спокойным голосом:
Милый Лаврик, ты, конечно, прав. Конечно, я все говорю против сердца, единственно желая тебе добра.
Ах, мое добро исключительно в том, чтоб ты был около меня, иначе я погибну.
Да, но этого мало. Может случиться так, что, если мы не будем рассудительными, мы оба погибнем.
Оба погибнуть, пока мы вместе, мы не можем. Ну, что может с нами случиться? Я беру самое ужасное: оба мы обнищаем, попадем в тюрьму, умрем, нас повесят. Разве это гибель? А вот если ты меня прогонишь, это будет не только моею гибелью, но и твоею!
И Лаврик ринулся бегать по комнате, покуда Орест не остановил его, взяв под руку.
Какой ты глупый, Лаврик! Никто не хочет, чтоб мы с тобой расставались; все, что ты говорил, конечно, правда. Я несколько ворчлив сегодня, потому что предстоит платить за разные вещи, а деньги из Москвы задерживают почему-то.
Лаврик спросил вдруг неожиданно просто, будто и не он минуту тому назад ораторствовал с таким жаром:
Так что у тебя совсем нет денег?
Есть какая-то мелочь.
Племянник поморщился.
Жалко.
А тебе нужно что-нибудь?
Да Но, это ничего. Как-нибудь обойдусь.
И будто, чтоб отвлечь разговор, он спросил:
Ты сегодня много поработал?
Порядочно. Я очень весело писал с утра. Потом меня несколько расстроило это письмо.
Лаврик незаметно улыбнулся и продолжал, сделав вид, что пропустил мимо ушей последнюю фразу дяди:
Ты опять будешь писать? Очень прошу тебя, попиши покуда. Мне тут нужно сходить по одному делу, а на Фонтанку я за тобою зайду попозже.
Они подошли к столу, не слишком заваленному бумагами, светлую политуру которого еще более холодили небольшие, белые листки начатого рассказа. Из светлой рамки светлые Лавриковы глаза лукаво взирали на разорванный серый конверт, а сам Лаврик, уже простившись с Орестом, не удержался, чтоб не заметить:
А все хлопоты и дружба и теснота, которую заводит Ираида Львовна, объясняются очень просто: она влюблена в тебя вот и все.
Глава 2
пробором, большие, темные, без особенного выражения глаза, удлиненный овал и маленький рот бантиком, заставляли желать на этой голове желтый, турецкий тюрбан, а самое Ираиду Львовну видеть или в маскарадном костюме, сопровождаемую арапчатами, или в цилиндре и амазонке, готовую сесть на серого в яблоках жеребца, привязанного у балкона с широкой лестницей в сад. Она, без сомнения, знала это сходство и часто принимала позы, сидя на диване, заваленном вышитыми подушками, опустив свободно узкую кисть руки с длинными пальцами и выставив кончик лакированной туфли. Для полноты впечатления она часто носила декольте, прикрывая его нежными, пестрыми тканями, а в руках держала круглое опахало из белых перьев с маленьким зеркальцем посередине, в котором так соблазнительно отражалась ее торжественная, пышная, не без примеси гаремности, красота. В этот день впечатлению брюлловского портрета несколько мешало то обстоятельство, что рядом с Ираидой Львовной на кушетке помещалась ее belle-soeur Лелечка Царевская, тоже очень хорошенькая дама, но совсем не в стиле Ираиды Львовны. Она не напоминала ничьих портретов, а просто была миленькая блондинка, каких тысячи, но которые, тем не менее, всегда находят достаточное количество ценителей. По-видимому, несмотря на родство, обе дамы различались и взглядами, по крайней мере, в данном разговоре, потому что невыразительное лицо старшей носило некий намек недовольства, а Лелечка, вся красная, волновалась и горячо доказывала что-то.
Брат хозяйки, Леонид Львович, молча сидел у окна, перелистывая книгу.
Я не понимаю, чего же ты ждала? Раз ты против богемы, против свободы, против артистичности, зачем же ты туда шла? Если ты шла из любопытства, так чего тут сердиться? Ну, посмотрела, не понравилось и не ходи больше Пускай каждый забавляется по-своему.
Низкий, несколько медлительный голос Ираиды Львовны отвечал:
Ты говоришь забава. Но ведь там бывают люди искусства. Это их мельчит, распыляет и овульгаривает Они делаются, хотя бы на два часа, людьми распущенными, что не может не отражаться на их искусстве.
Ты смотришь слишком мрачно и серьезно. А я так положительно распускаюсь, расцветаю там и как-то непосредственно соприкасаюсь с искусством, которое во всякое другое время стоит в стороне. Здесь оно входит в жизнь, ты понимаешь?..
Жизнь!.. задумчиво протянула Ираида.
Елена Александровна, будто что поняв, быстро и как-то некстати весело спросила:
Ты думаешь об Оресте?
И о нем.
Поверь это его нисколько не интересует. Его таскает туда Лаврик.
Тем хуже.
И посмотри: ты говорила, что это влияет на искусство. Разве Орест Германович пишет меньше, хуже, чем прежде! По-моему, нет.
Да Но пишет совсем не то, что следовало бы и что, я уверена, он сам хотел бы
Очень трудно указывать людям, чего они хотят, особенно таким капризным существам, как поэты.