Почему, например, я не могу выпить четвертую рюмку? Я больше сделаю я две подряд выпью, вот что я сделаю. А потом еще велю коньяку принести. Вот. Потому что раз у человека есть сила воли
Вечером завернувший на огонек приятель был несказанно удивлен представшей перед ним картиной: Иван Матвеич сидел в столовой на полу и, смотря в упор на ножку стола, грозил ей пальцем и говорил с чувством, толково и вразумительно:
Может быть, ты, братец мой, не можешь, а я могу! Я напился я это сознаю. Мало того, я сделаю даже еще больше я теперь буду каждый день напиваться. А почему? А потому, что когда у человека есть в наличности сила воли сил-ла воли, то он может пить и ему ничего не страшно. А у меня, братец ты мой, сила воли есть, а раз у меня есть сила воли, следовательно
Ничтожные и светлые
Она очень волновалась, и лицо у нее было жалкое и восторженное.
Нет, он не будет смеяться надо мной! шептала она, сжимая виски вымазанными в чернилах пальцами. Такой великий, такой светлый человек. Он один может понять мою душу и мои стремления. Мне ответа не надо. Пусть только прочтет обо мне, о маленькой и несчастной. Я, конечно, ничтожество. Он солнце, а я трава, которую солнце взращивает, но разве трава не имеет права написать письмо, если это хоть немножко облегчит ее страдания?
Она перечитала написанное, тщательно выделила запятыми все придаточные предложения, перекрестилась и наклеила марку:
Будь что будет! Петербург его высокоблагородию писателю Андрею Бахмачеву, редакция журнала «Земля и Воздух».
Бахмачев, Козин и Фейнберг пили коньяк и беседовали. Тема разговора была самая захватывающая. Волновала она всех одинаково, потому что все трое были писатели, а тема касалась и искусства, и литературы одновременно. Одним словом, говорили они о том, что актриса Лазуреводская, по-видимому, изменяет актеру Мохову с рецензентом Фриском.
Болван Мохов! говорил Бахмачев. Отколотил бы ее хорошенько, так живо бы все Фриски из головы выскочили.
Ну, это могло бы ее привлечь к Мохову только в том случае, если она садистка! заметил Фейнберг.
При чем тут «садистка»? спросил Козин.
Нуда, в том смысле, что если бы ей побои доставляли удовольствие.
Так это, милый мой, называется «мазохистка». Берешься рассуждать, сам не знаешь о чем!
Ну положим, обиделся Фейнберг. Ты уж воображаешь, что ты один всякие гадости знаешь.
Да уж побольше вас знаю! злобно прищурил глаза Козин.
Плюньте, господа, успокоил приятелей Бахмачев. Кто усомнится в вашей эрудиции! А где Стукин?
Не знаю, что-то не видно его.
Он вчера так безобразно напился, рассказывал Бахмачев, что прямо невозможно было с ним разговаривать. Я, положим, тоже был пьян, но, во всяком случае, не до такой степени.
Он уверяет, между прочим, что ты свою «Идиллию» у Мопассана стянул.
Что-о? Я-а? У Мопассана-а? весь вытянулся Бахмачев. Что же общего? Откуда? Пусть, наконец, укажет то место.
Уж я не знаю. Говорит, что у Мопассана.
Ничего подобного! Я даже никогда Мопассана и не читал.
Вот Иволгин молодец, вставил Фейнберг. По десяти раз тот же фельетон печатает. Сделает другое заглавие, изменит начало, изменит конец и готово. Я, говорит, теперь на проценты со старых вещей живу. Один фельетон регулярно каждую весну печатает. Это, говорит, мой кормилец этот фельетон.
Ну, десять
раз трудно, сказал задумчиво Бахмачев. А по два раза и мне приходилось.
Закажем что-нибудь еще? предложил Козин. Жалко, что теперь не лето, я ботвинью люблю.
Я закажу поросенка, решил Бахмачев и вдруг весь оживился и подозвал лакея:
Слушай-ка, милый мой! Дай ты мне поросенка с кашей. Только чтобы жирррный был и хрустел. Непременно, чтобы жирррный и чтобы хрустел. Понял?
Лакей уже отошел исполнить заказ, а Бахмачев еще долго блуждал глазами и не вступал в общий разговор, и все лицо у него выражало, как он поглощен одной мыслью.
Кто так поглощен мыслью, тому в конце концов трудно становится душевное одиночество. Он повернулся к Козину и поделился сомнением:
А как ты думаешь, найдется у них хороший поросенок?
Козин вместо ответа оглядел зал и сказал, зевая:
Не стоит сюда ходить. Ни одной женщины! Это уж не «Амстердам», а «Амстермужчин». Ха-ха!
А Бахмачев деловито нахмурился и спросил:
А правда, что балетная Вилкина живет с Гвоздиным?
Корректуру отложил, письмо, зевая, распечатал:
«Не сердитесь, что я осмелилась написать вам, я, маленькая сельская учительница, вам, великому и светлому. Я знаю, что я очень ничтожная и должна трудом искупать дерзость, что смею жить на свете. А я еще ропщу, хочу лучшей жизни и утром, когда бывает угар от самовара, плачу со злости.
Я бы хотела хоть разок в жизни невидимкою побывать около вас и только послушать, когда вы с вашими друзьями собираетесь, чтобы горячо и пламенно говорить, как нужно учить нас, маленьких и ничтожных, лучшей светлой жизни.
Я бы только послушала и потом уже, не жалея ни о чем, умерла.
Учительница Савелкина».
Бахмачев сложил письмо и написал на нем красным карандашом:
«Можно использовать для рождественского рассказа».