Отчего же? Я очень люблю «Кармен», и она мне никогда не надоест: в ней есть глубокое и истинное биение жизни и все залито солнцем; я понимаю, что Ницше мог увлекаться этой музыкой.
Ната молча прослушала, злорадно смотря рыжими глазами на говорившего, и произнесла:
Я не тому удивляюсь, что встретила вас на «Кармен», а тому, что увидела вас в Петербурге и не у нас.
Да, я приехал недели две.
Очень мило.
Они стали ходить по пустому коридору мимо дремлющих лакеев, и Ваня, стоя у лестницы, с интересом смотрел на все более покрывавшееся красными пятнами лицо Наты и сердитую физиономию ее кавалера. Антракт кончился, и Ваня тихо стал подыматься по лестнице в ярус, чтобы одеться и ехать домой, как вдруг его обогнала почти бежавшая Ната с платком у рта.
Это позорно, слышишь, Иван, позорно, как этот человек со мной говорит, прошептала она Ване и пробежала наверх. Ваня хотел проститься со Штрупом и, постояв некоторое время на лестнице, спустился в нижний коридор; там, у дверей в ложу, стоял Штруп с офицером.
Прощайте, Ларион Дмитриевич, делая вид, что идет к себе наверх, проговорил Ваня.
Разве вы уходите?
Да ведь я был не на своем месте: Ната приехала, я и оказался лишним.
Что за глупости, идите к нам в ложу, у нас есть свободные места. Последнее действие одно из лучших.
А это ничего, что я пойду в ложу: я ведь незнаком?
Конечно, ничего: Гольберг препростые люди, и вы же еще мальчик, Ваня.
Пройдя в ложу, Штруп наклонился к Ване, который слушал его, не поворачивая головы:
И потом, Ваня, я, может быть, не буду бывать у Казанских; так, если вы не прочь, я буду очень рад всегда вас видеть у себя. Можете сказать, что занимаетесь со мной английским; да никто и не спросит, куда и зачем вы ходите. Пожалуйста, Ваня, приходите.
Хорошо. А разве вы поругались с Натой? Вы на ней не женитесь? спрашивал Ваня, не оборачивая головы.
Нет, серьезно сказал Штруп.
Это, знаете ли, очень хорошо, что вы на ней не женитесь, потому что она страшно противная, совершенная лягушка! вдруг рассмеялся, повернувшись всем лицом к Штрупу, Ваня и зачем-то схватил его руку.
Это занятно, насколько мы видим то, что желаем видеть, и понимаем то, что ищется нами. Как в греческих трагиках римляне и романские народы XVII-ro века усмотрели только три единства, XVIII-й век раскатистые тирады и освободительные идеи, романтики подвиги высокого героизма и наш век острый оттенок первобытности и клингеровскую осиянность далей
Ваня слушал, осматривая еще залитую вечерним солнцем комнату: по стенам полки до потолка с непереплетенными книгами, книги на столах и стульях, клетку с дроздом, параличного котенка на кожаном диване и в углу небольшую голову Антиноя, стоящую одиноко, как пенаты этого обиталища. Даниил Иванович, в войлочных туфлях, хлопотал о чае, вытаскивая из железной печки сыр и масло в бумажках, и котенок, не поворачивая головы, следил зелеными глазами за движениями своего хозяина. «И откуда мы взяли, что он старый, когда он совсем молодой», думал Ваня, с удивлением разглядывая лысую голову маленького грека.
В XV-м веке у итальянцев уже прочно установился взгляд на дружбу Ахилла с Патроклом и Ореста с Пиладом, как на содомскую любовь, между тем как у Гомера нет прямых указаний на это.
Что ж, итальянцы это придумали сами?
Нет, они были правы, но дело в том, что только циничное отношение к какой бы то ни было любви делает ее развратом. Нравственно или безнравственно я поступаю, когда я чихаю, стираю пыль со стола, глажу котенка? И, однако, эти же поступки могут быть преступны, если, например, скажем, я чиханьем предупреждаю убийцу о времени, удобном для убийства, и так далее. Хладнокровно, без злобы совершающий убийство лишает это действие всякой этической окраски, кроме мистического общенья убийцы и жертвы, любовников, матери и ребенка.
Совсем стемнело, и в окно еле виднелись крыши домов и вдали Исаакий на грязновато-розовом небе, заволакиваемом дымом.
Ваня стал собираться домой; котенок заковылял на своих искалеченных передних лапках, потревоженный с Ваниной фуражки, на которой он спал.
Вот вы, верно, добрый, Даниил Иванович: разных калек прибираете.
Он мне нравится, и мне приятно его у себя иметь. Если делать то, что доставляет удовольствие, значит быть добрым,
то я такой.
Скажите, пожалуйста, Смуров, говорил Даниил Иванович, на прощанье пожимая Ванину руку, вы сами по себе надумали прийти ко мне за греческими разговорами?
Да, то есть мысль эту мне дал, пожалуй, и другой человек.
Кто же, если это не секрет?
Нет, отчего же? Только вы его не знаете.
А может быть?
Некто Штруп.
Ларион Дмитриевич?
Разве вы его знаете?
И даже очень, ответил грек, светя Ване на лестнице лампой.
В закрытой каюте финляндского пароходика никого не было, но Ната, боявшаяся сквозняков и флюсов, повела всю компанию именно сюда.
Совсем, совсем нет дач! говорила уставшая Анна Николаевна. Везде такая скверность: дыры, дует!
На дачах всегда дует, чего же вы ожидали? Не в первый раз живете!
Хочешь? предложил Кока свой раскрытый серебряный портсигар с голой дамой Бобе.