Ну, как девочки ничего? осведомился мистер Симпсон у мистера Септимуса Хикса, другого жильца, пока они коротали время в ожидании обеда, развалившись на диванах в гостиной и созерцая свои лакированные туфли.
Не знаю, ответил мистер Септимус Хикс, высокий бледный молодой человек, носивший очки и черную ленту вокруг шеи вместо шейного платка, весьма интересная личность, поэтический студент-медик, проходивший практику в больнице, и «очень талантливый юноша». Он обожал «втискивать» в разговор всевозможные цитаты из «Дон-Жуана», не обращая внимания, насколько они уместны, в этом отношении он был замечательно независим. Его собеседник, мистер Симпсон, принадлежал к числу тех молодых джентльменов, которые играют в обществе ту же роль, что статисты на сцене, но обладают для своего амплуа еще меньшими данными, чем самый бездарный актер. Голова у него была пуста, как большой колокол собора св. Павла. Он одевался, тщательно следуя сборникам карикатур, именуемым модными журналами, и писал «водевиль» через «а».
Возвращаясь домой, я наткнулся в коридоре на дьявольское множество картонок, томно протянул мистер Симпсон.
Предметы туалета, без сомнения, предположил почитатель «Дон-Жуана»:
Нет, Байрон, презрительно ответил мистер Хикс. Он был в этом совершенно уверен, потому что никого другого не читал.
Ш-ш. Вот и девочки! И оба начали громко разговаривать.
Миссис Мейплсон, мисс Мейплсон, мисс Мейплсон мистер Хикс. Мистер Хикс миссис Мейплсон, мисс Мейплсон, мисс Мейплсон, сказала раскрасневшаяся миссис Тибс, которая перед этим руководила операциями на кухне внизу и теперь напоминала восковую куклу в жаркий день.
Мистер Симпсон, прошу прощения мистер Симпсон миссис Мейплсон, мисс Мейплсон, мисс Мейплсон, и то же самое наоборот.
Джентльмены принялись учтиво расшаркиваться с таким видом, словно жалели, что руки их не превратились в ноги, ибо они не знали, куда их деть; дамы улыбнулись, присели, опустились в кресла и нагнулись за уроненными носовыми платками; джентльмены остановились у окна; миссис Тибс разыграла прелестную пантомиму со служанкой, которая явилась задать какой-то вопрос относительно соуса к рыбе; затем барышни посмотрели друг на друга, а остальные, казалось, открыли неожиданные красоты в узоре каминной решетки.
Джулия, милочка, обратилась миссис Мейплсон к младшей дочери голосом, достаточно громким, чтобы все ее услышали. Джулия!
Что, маменька?
Не горбись. Это было сказано с целью привлечь общее
внимание к фигуре дочери, достоинства которой были несомненны. Все присутствующие, естественно, устремили взоры на мисс Джулию, и наступила новая пауза.
Вы себе представить не можете, какой грубиян кучер вез нас сегодня! конфиденциальным тоном обратилась миссис Мейплсон к миссис Тибс.
Боже мой! ответила та с видом величайшего сочувствия.
Она не успела ничего прибавить, потому что служанка опять появилась в дверях и начала посылать хозяйке настойчивые сигналы.
По моему мнению, кучера наемных карет всегда грубияны, вкрадчиво сказал мистер Хикс.
Совершенно справедливо! ответила миссис Мейплсон с таким выражением, как будто подобная мысль никогда прежде не приходила ей в голову.
Кэбмены тоже, сказал мистер Симпсон.
Это замечание не имело успеха, так как никто ни словом, ни жестом не выдал хотя бы малейшей осведомленности о привычках и обычаях кэбменов.
Робинсон, что вам, наконец, надо? сказала миссис Тибс служанке, которая уже пять минут кашляла и сморкалась за дверью, стараясь привлечь к себе внимание хозяйки.
С вашего позволения, мэм, хозяину нужна чистая смена, ответила застигнутая врасплох служанка.
Молодые люди отвернулись к окну и громко прыснули, точно пробки вылетели из двух бутылок с лимонадом; дамы прижали к губам носовые платочки, а низенькая миссис Тибс выскочила из комнаты, чтобы дать Тибсу чистое белье, а служанке нагоняй.
Вскоре затем появился мистер Колтон, последний из жильцов, оказавшийся удивительно умелым собеседником. Мистер Колтон был пожилой фат старый холостяк. Он часто говаривал, что, хотя его лицо нельзя назвать красивым в строгом смысле слова, оно, однако, поражает своей оригинальностью. И он был совершенно прав. При взгляде на него невольно вспоминался круглый дверной молоток, полулев-полуобезьяна, причєм это сравнение можно было распространить и на его характер и на стиль его разговора. Мистер Колтон топтался на месте, пока все остальное двигалось вперед. Он ни разу в жизни не придумал новой темы для беседы и не высказал самостоятельной мысли; но если речь шла о чем-нибудь давно известном или, продолжая сравнение, если кто-нибудь его дергал, он начинал барабанить с необычайной быстротой. Порой у него бывал приступ нервного тика, и это, можно сказать, его приглушало, потому что в таких случаях он производил вдвое меньше шума, чем обычно, когда надоедливо твердил тук-тук-тук одно и то же. До сих пор не женившись, он все еще высматривал невесту с деньгами. Он имел пожизненную ренту, около трехсот фунтов в год, был чрезвычайно тщеславен и безмерно себялюбив. Он приобрел репутацию безукоризненно вежливого человека и каждый день прогуливался по Гайд-парку и Риджент-стрит.