Господи, голова кругом! Государыня, Лизаветушка, а Анна Петровна супруга-то своего богоданного любила ли?
У неё спросить бы надобно. Никто из нас в жизни слова лишнего не говаривал. Только на мой разум, не хотела она его.
Выходит, другого на уме имела?
Чего уж покойницу тревожить: имела не имела. О принце не думала так прямо мне и признавалася.
Как она, жизнь-то, повернуться умеет хуже злой мачехи. Что ж теперь с Петра Фёдоровича-то спрашивать. Одно слово нелюбимый.
Вот глупость и сболтнула, Анна Карловна. Нужный он был, куда какой нужный в принцевом семействе, а это получше, чем любимый. Должно коронованное семейство наследника иметь и весь разговор.
Ой, правда, государыня, правда. Да и то сказать, матери-то наш Пётр Фёдорович не видал при родах померла, а отцово воспитание, известно, доброте не учит.
Да ладно тебе, графинюшка, в рассуждения пускаться. Глядишь, с лица спадёшь, румянца лишишься. Пожалеешь, да поздно будет. Лучше скажи, как там моя крестница? Ведь она с великой княгиней дружбу водит. Часто ли в Ораниенбауме бывает?
Не часто. Распри у неё с крестным, с великим князем. Катерина Романовна у нас строптивая. Любому свою правду в глаза сказать норовит. Великий князь по крестному родству всё ей спускает, иной раз лишь скажет, чтоб слишком далеко не заходила, вот тогда она там и перестаёт бывать.
Да уж с воронцовской породой не больно сладишь. А как она ладит с сестрицей Лизаветой Романовной?
Воюет, государыня. Требует, чтоб я с Лизаветой поговорила, да и Михайле Илларионовичу покою не даёт: пусть пристыдит, на место поставит. А Михайла Илларионович без твоего указу за дело такое браться не хочет. Вот мне и велел у тебя доведаться.
Не надо ему, канцлеру, в такое дело мешаться. Пусть в своём котле сами варятся.
Как ни говори, государыня, а всё семейству нашему неприятно. Стыд один. Может, выслать Лизавету Романовну в деревню куда? Чтоб Роман Илларионович к себе дочку забрал?
Бог с ней, Аннет. Так-то ведь на виду да на слуху все, а то иную зазнобу племянничек заведёт, к ней и подступу не будет. Крестница-то моя, говоришь, спуску ему не даёт?
Не даёт, государыня. Да вот только с великой княгинюшкой всё шепчется. В покоях им неспособно, так теперь в саду уединиться норовят. Невашин сказывал, по аллеям ходят, за ручки держатся. Чисто подружки какие. Да и то сказать, в саду не в пример лучше, чем в солдатских палатках.
Каких ещё палатках час от часу не легче!
Неужто не доносили тебе, государыня? А как же! Пётр Фёдорович последним временем распорядился все церемонии придворные в особых палатках проводить. Духота, вонь, даром что по стенкам всё зелёными ветками изукрашено.
Свинья грязь всегда отыщет, ничего не скажешь. А о чём Катерина Алексеевна с крестницей толкуют, не известно ли?
Как не известно! О книжках французских новомодных. Филозофических! Не знаю, откуда великая княгиня оные получает, а Катеньке, сама знаешь, Иван Иванович присылает.
Пусть присылает, лишь бы меня науками своими донимать не вздумал. Ох уж этот мне Шувалов!
О загородном доме давно позаботился, хоть природа петербургская и не по сердцу. От сырости ёжится, от ветров лютых и вовсе из дому не выходит. Зато в оранжерее всегда посидеть любит. Слуги знают тревожить нельзя. Но тут случай особый: как на пожар Григорий Николаевич Теплов
из Петербурга собственной персоной примчался. Лицо озабоченное:
Кирила Григорьевич, батюшка, насилу тебя сыскал. Ишь в какую чащобу да духотищу забрался не докличешься!
Да ты что, Григорий Николаевич? Что за спех за такой! Часу не прошло за обедом вместе сидели. Какая надобность такая?
Ехать, батюшка, надо. Бесперечь в Петербург ехать.
Случилось что? Зачем мне Петербург?
Случилось, Кирила Григорьевич, нарочный прискакал. Государыне императрице плохо.
Как плохо?
Думали, кончается. Восьмого, вишь, сентября как в припадке зашлась, без малого всю ночь в чувство привести не могли. Глаза закатились белки одни видны. На губах пена. Кровавая.
О, Господи! С чего это? Огорчение какое?
Да мало ли их в жизни огорчений-то. Из них одних жизнь человеческая соткана. Тут, батюшка, другое: не пришёл ли нашей государыне срок? Судьбу-то не обманешь. Хоть какого молодого аманта ни заводи, только век укоротишь.
Брось, Григорий Николаевич, не нашего ума это дело. Главное дальше что?
Известно, что. Каждый по своему разумению поступать кинулся. Кто поглупее в слёзы, кто поумнее нового хозяина искать. Мой корреспондент доносит, что канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин в войска, что в Польше стоят, приказ послал действия военные приостановить. И ещё с великой княгиней связался. Её руку держать решил.
Ну, эта лиса не промахнётся. Знать, впрямь дела у государыни матушки плохи.
Плохи, граф, плохи. Да вы не торопитесь, я уж прислуге приказ отдал собираться да лошадей закладывать. В такой час гетману всея Малороссии никак не мочно в стороне оставаться.
Не заторопился ли, Григорий Николаевич? Если так рассудить, не стара государыня может всё и обойтись.