Ирод словно чего-то испугался. Его шатнуло в сторону; потом он порывисто сорвал свой картуз, ни с того, ни с сего робко поклонился изумлённой бабе и, ещё больше развинтившись, двинулся прочь от неё. Изредка извозчики подшучивали над ним, предлагая ему лихо прокатиться на «американской шведке»; но старик только шевелил красными, озябшими пальцами и ещё более перегибался пополам.
Куда ему прокатиться! острили они. Его скоро к татарам на живодёрню
Татары его не возьмут.
Во!
Известно! Они для шкуры, а кому его шкура годится? Заплатанная!
Несчастный, которому, таким образом, не было места и на живодёрне, забирался в пустынные переулки Тут шаг его становился медленнее; он приподымал глаза, останавливался, отдыхал Заговаривал сам с собою каким-то хриплым, всхлипывающим голосом, какой только и мог вырваться из этой узкой и впалой груди. Разобрать отдельных слов нельзя было; тем не менее для него они, очевидно, имели смысл, потому что лицо Ирода оживлялось, и картуз с султаном грязной ваты сползал на затылок. Таким необычайным проявлениям жизни в этом старом и ржавом существе полагал предел обыкновенно ближайший дворник Первое время он недоумело всматривался в Ирода.
А ты, старичок почтенный, шёл бы дальше Сам знаешь нельзя!
Хотя дворник так же как и Ирод не понимал, чего это нельзя, тем не менее последний тотчас же пугался, губы его складывались в какую-то робкую, покорную улыбку, и громадные сапожища начинали опять шмыгать из стороны в сторону
Так-то лучше!.. убеждался из сего в своём праве дворник А то из-за вас чертей
И что это за старичок такой? задавался обыкновенно городовой в редкие моменты, свободные от записывания извозчичьих номеров. Кольки разов я его вижу. Одна моща в ём Совсем ехидный старичок!
Почему понятие о мощах соединялось в полицейском уме с представлением об ехидстве городовой не мог бы пояснить; тем не менее, будь у этой мощи номер на спине, Ироду не миновать бы записной книжки, а затем и надлежащего оштрафования за сомнительный вид. Ирод оскорблял понятие о красоте не одного городового. Няньки пугали им детей, при случае.
Смотри, бука идёт Бука, а бука, съешь Володьку!
И благо было Ироду, ежели Володька при виде его унимался. Иначе нянька обращалась к нему непосредственно:
Господин, а господин!.. Цыкните на рабеночка Построжите его! Ишь, он какой горластый!.. Вот он тебя сичас съест Цыкните на него, господин!..
Но господин не только не цыкал, а как-то светлел весь. Опущенные веки подымались; добрый взгляд останавливался на Володьке. Взгляд точно ласкавший каждую черту его личика, нежный как мягкое прикосновение лепестков, сорванных с яблони лёгким ветром. И встопорщенные усы раздвигались, пропуская кроткую улыбку старческих губ. Откуда бралась эта улыбка? Точно из какой-то гнилушки совсем неожиданно вылетала сияющая, очаровательная фея
Но потрясённый угрозою няньки, ребёнок не замечал ни взгляда, ни улыбки Он опрокидывался к самой груди её и начинал неистово реветь.
Уйди, Ирод! вдруг злобилась нянька на буку Рабеночка тольки спужал у меня Уйди!.. Плюнь, Володя, на буку, плюнь Сгинь ты, скажи, сгинь, Ирод проклятый!..
Услышав знакомое прозвище Ирода, старик как-то весь падал, сгибался и старался только об одном: подальше уйти от глупой бабы, долго ещё шипевшей ему вслед.
Если бы кто-нибудь, догнав, заглянул ему прямо в наклонившееся лицо, Ирод несказанно удивил бы его. На глазах у несчастного застывали на морозе слёзы, и из впалой груди вырывались натуженные, всхлипывающие
звуки Только больная грудь с больным сердцем могли точить такие И долго ещё не мог успокоится он, бродя из улицы в улицу, из переулка в переулок, совсем бессмысленно пересекая громадные площади, на которых издали казался одинокою чёрною вороною, шмыгая по безлюдным набережным.
За что?.. За что они меня?.. Люблю ведь Что сделал им?.. Деточки слышалось порою между этими всхлипывающими звуками. Что сделал?.. Жизнь бы им Всю жизнь Которая им осталась
Но ни каменные громады мостов, ни ярко горевшие фонари, ни засыпанные снегом улицы, ни молчаливые дома, тёмные окна которых казались совсем ослепшими, не могли ответить на это. Не мог ответить и ветер, уныло певший на безлюдных улицах свою однообразную песню Впрочем, ветер как и люди был неласков к бедному Ироду. Он забирался к нему за воротник пальто, всползал под его полы, охватывая резким холодом и без того простуженную грудь, щипал старика за озябшие руки и так сжимал своими беспощадными ледяными пальцами горло ему, что, к крайнему удивлению случайно встречавшегося прохожего, ржавая моща вдруг останавливалась и кашляла, размахивая руками как смёрзшая птица обессиленными крыльями Ревматическая боль в узловатых коленях усиливалась. Ирод тёр их, и ветер, точно натешившись его бессилием, кидался в ближайшие улицы, разнося по ним весть о страданиях всеми нелюбимого, одинокого старика, выходившего на свет как ночная птица с сумерками вечера
Очевидно, ему было больно прозвище Ирода. Каждый раз, когда дети бегали от него как от сказочного Кощея Бессмертного, он всхлипывал простуженною грудью Тем не менее, зоркий наблюдатель заметил бы, что Ирод страстно любит этих своих врагов детей, и особенно маленьких. Так любит, что не может пройти мимо них, не оживившись, не кинув им навстречу нежной улыбки светлой феи, неожиданно являвшейся на его губах. Когда дети играли, не замечая его, Ирод застывал на месте, чтобы не помешать им Он не хотел их внимания, он был уже счастлив и тем, что видит их близко, что они не разбегаются от него Поддаваясь неудержимому чувству, он было придвигался к ним, манил их к себе, и сердце его ширилось, билось так больно-больно