Алексей Толстой.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Синдикат Холостяков
1. Натюрморт из декларации, кафе и русского эмигранта
Как жаль, что полисмены не умеют смотреть на жизнь глазами художников, а художники глазами полисменов.
Но, в то же время, если бы так было, значительные события, которым посвящена эта книга и это доброкачественное начало, утратили бы весь смысл.
Наши симпатии обращены к нашей декларации, наши спины к палящим лучам солнца, наши каблуки вязнут в асфальте, густом и тягучем, как жевательная резина.
И в удушающей жаре пробковый шлем постового полисмена раскаляется как бессемеровская груша, в ушах гудит, в глазах встают картины, достойные кисти Марка Шагала.
Одинокий полисменовский ум, притуплённый высокой температурой, не в состоянии уловить пафоса и количества красной и белой краски, полосатой матрасной краски, годной для украшения улицы национальными флагами, о чём позаботился муниципалитет по случаю предвыборной кампании.
И в этой пестроте художнику необозримое поле для действий, для высокого анализа. Художнику достаточно нескольких полос белых и красных, прямых или скошенных, чтобы дать синтез спокойного неба с дисциплинированными рядами звёзд над национальными цветами, ночной покой мягкой полосатой перины или крутую упругость полосатого тента, протянутого над столиками кафе, расположенными прямо на тротуаре.
И ножки мраморных столиков, словно копыта буйволов на водопойной тропе, вязнут в размякшем асфальте
Но довольно деклараций, довольно медлительности, довольно метафор, троп, архитектоник, амфибрахиев, калориметров и прочих принадлежностей несложного повествовательного ремесла. Солнце, линчёванное на подходящей высоте, ручается за дальнейшую лапидарность.
Кафе.
Под натянутым тентом паллиативная прохлада и невысокие цены. Негр бесшумно шмыгает среди беспиджачной массы посетителей. Плоскость подноса с кружками напитков в его руках виртуозно склоняется под самыми непостижимыми углами.
Негр бегает, разнося на подносе посуду, кексы и сдачу.
Иван Филиппович Сметанин, был такой, а теперь, в условиях американской действительности и репортёрских заметок, им подписываемых, Джон Ковбоев, закатав рукава сорочки до обильно смокших подмышек и роясь соломинкой в кусочках льда, плавающего в кофе, усиленно сочиняет очередную небылицу от «собственного корреспондента» из Москвы.
Знает, что редактор мистер Кудри, загнав консервы на сократовский лоб, перечитывая ковбоевскую сенсацию, вынет блокнот с заголовком: «Советские утки» и будет сверять стряпню:
1. Взрыв Кремля печаталось 4 раза (тема использована).
2. Восстание в Москве 8 раз (можно ещё 1 раз).
3. Восстание в Петрограде печаталось 2 раза (?).
4. Восстание всероссийское 6 раз (не имеет успеха).
Проверит и пошлёт секретарю.
Напротив кафе редакция. По фасаду вывеска с электрическими буквами «Нью-Таймс». Стрелка автоматических часов придирается к 12-ти Ковбоев заторопился В двенадцать у Кудри антракт интимного свойства, в 12.20 интимный приём, Реджи Хоммсворд, он Ковбоев и мисс, вернее мадемуазель, Ирена, стенографистка (глазки, пальчики, ножки аф-ф!). Ковбоев даже перекусил соломинку и перечеркнул абзац, где было обстоятельно изложено, как Волга, выйдя из берегов, затопила Курскую губернию, население в панике, вспыхнуло восста Тьфу!
Спустил рукава. Достал сигару, длинную, как Пенсильванская железная дорога, и чёрную, как душа Пирпонта Моргана. Раскурил, подвёл под небритый подбородок ладони, которым
бы позавидовал Максим Горький, и, водрузив эту несложную композицию из лица, сигары и ладоней при помощи локтей на столик, начал с задумчивостью, достойной Конфуция, пялить жёлтые круглые глаза на редакционные часы, ожидая призывного момента 12.20.
12.18 он расплатился.
12.18.30 обменялся с полисменом замечанием о погоде и слабости уличного движения.
12.19 сел в лифт и 12.20 нажимал ручку двери, по-тургеневски трепыхнул сердцем и жёлтыми глазами въехал в полураскрытый смеющийся рот мадемуазель Ирены.
2. Буря в ложке воды, или шанже-во-пляс
Мистер Кудри в этот момент выключал телефон до 12.40, чтоб никакие силы мирские не прорывались в его кабинет
Кудри! завопил Ковбоев, не могу! Честное слово, не могу!! Лучше определите меня посыльным или пошлите корреспондентом в Аляску, но я не буду больше московским корреспондентом То ли ваше проклятое солнце, то ли бубенцы валдайские
Что такое?.. б-ю-б-е-нци, Вал-дасски? не понял Кудри широких русских слов, въехавших в речь Ковбоева
Бубенцы? Гм! А, это такой русский джаз-банд, помещающийся над лошадью
Джаз-банд? Реджинальд Хоммсворд, сидевший на краю редакторского стола между телефоном и портретом Лафоллета, бросил рассматривать свои ногти
Идея, Самуил! повернулся он к Кудри, Джон, давайте изложите!
Что? выпучил совиные круги на друга Ковбоев
Как что? Да эти русские джаз-банды! Световая реклама!.. Начало в полночь!.. Вход доллар! Битковые сборы. Мы вскружим голову всему Орлеану!
Это вы думаете для мьюзик-холля?.. заикаясь выдавил русский.
О, да!
О, да! кивнул трубкой понятливый Кудри.
Ковбоев вздохнул, взял блокнот, кое-как нарисовал лошадиную морду, страшно смахивающую на Рокфеллера, приделал дугу и привесил бубенчик.