билеты по три рубля с вином, пустили заметку в газетах, сочинили десять экспромтов, и только накануне спохватились, что не дали знать о торжестве самому юбиляру. Отрядили сотрудника. Тот вернулся в полном отчаянии. Антона Омнибусова он застал в состоянии нетрезвом, и до такой степени гордом, что ни о каком юбилее он и слышать не хотел. А за одно это ваше намерение перед всеми меня болванить, требую с вас четвертной билет за бесчестье, и благодарите Бога, что дешево отделались! Все растерялись. Отрядили редакционного поэта Валентина Астартова для вразумления и убеждения. Дали на расходы сорок рублей, стали ждать и молиться. Астартов вернулся с просветленным лицом и принес три рубля сдачи. Юбиляр, прослушав посвященные ему триолеты, протрезвился, выспался и пошел на все. Теперь оставалось только уговорить его сходить в баню, остричь волосы, взять для него напрокат сюртук, разыскать братца, проживающего в Царском Селе, и привезти сына гимназиста из Гатчины, потому что юбиляр, не окруженный родным семейством, не производит надлежаще умилительного впечатления. Секретарь редакции был, положим, против семейства, но и то только потому, что уже приготовил экспромт, в котором восклицал: Взгляните, господа, на эту одинокую фигуру, похожую на дуб! Но что же делать, всем не угодишь! На другой день толпа друзей читателей и почитателей в приятном возбуждении ожидала появления юбиляра. Беседа велась отдельными группами и все в самых теплых тонах. Интересно знать, говорил почтенной наружности господин, очевидно, близко знавший юбиляра, удалось ли его уговорить сходить в баню? Я даже по этому поводу с Михаилом Ильичом пари держал. А он кого же лечил? спрашивала в другой группе молодая почитательница таланта. Он не лечил, а писал. Он писатель, объясняли ей. Ну, вот! А Соня спорила, что будто мы на докторский юбилей едем! Этот самый Омнибусов, с чувством говорил ктото в третьей группе, еще с девятьсот четвертого года мне три рубля за жилетку должен. Я на них шил. Может, сегодня отдадут. Какойто молодой человек, юркнувший на минутку в комнату, где был накрыт стол, сказал вполголоса своему приятелю: Свежая икра, действительно, есть. Стоит на краю, около ветчины. Прямо туда и пойдем, а то живо слопают. Проходивший мимо бородач прислушался, улыбнулся загадочно и пошел шептаться с двумя репортерами и пришедшими с ними почитателями таланта. Идет! Идет! закричал вдруг распорядитель, пробежал вдоль комнаты с исступленным лицом и, быстро повернувшись на каблуках лицом к двери, бешено зааплодировал. Все поняли, что это сигнал, и зааплодировали тоже. В дверях показалась сконфуженная фигура юбиляра. Он криво улыбался, еще кривее кланялся, растерянно оглядывался и совсем не знал, что ему делать. Хотел было пожать руку стоявшему с краю секретарю редакции, но тот руки ему не подал, так как иначе ему нечем было бы хлопать. Браво! Браво! Браво! Боже мой! Да его узнать нельзя! восклицал ктото в заднем ряду. Вот что значит человек вымылся! Юбиляр продвинулся немножко вперед, и тогда показалась за ним другая, чрезвычайно похожая на него фигура, только очень маленького роста, но зато в таком длинном сюртуке, что карманы его приходились под коленками. Так судьба, урезав человека в одном, вознаграждает его в другом. По радостно осклабленному лицу фигуры все сразу догадались, что это и есть братец юбиляра. За братца прятался гимназист со свежевыдранными ушами. А публика все хлопала да хлопала, пока распорядитель не сорвался вдруг с места. Он подхватил юбиляра под руку и повел к столу. Тогда публика хлынула к столу, давя друг друга, и все ломились к одному концу. Я говорил: опоздаете, шипел ктото. Смотрите, уже пустая жестянка. Безобразие! Наконец, уселись. Сконфуженный юбиляр только что поднес ко рту первый бутерброд, придерживая на нем дрожащим пальцем кусочек селедки и думая только о том, чтобы не закапать чужой сюртук, как вдруг ктото крикнул визгливым голосом, так громко и неестественно, что бутерброд, перевернувшись селедкой вниз, шлепнулся прямо на юбилярово колено. Минуло четверть века, Когда, исполнен сил, Антон, ты человека В себе вдруг пробудил! Это начал свой тост редакционный поэт Валентин Астартов. Встаньте! Встаньте! шепнул Омнибусову распорядитель. Омнибусов встал и стоял, длинный и унылый, вытирая украдкой о скатерть селедочное пятно на своем сюртуке. Вот кончит, тогда подзакушу немножко, подбодрял он себя. Но не успел поэт опуститься на место и утереть свой влажный от вдохновения лоб, как вскочил сам распорядитель и полчаса подряд уверял всех, что юбиляр был честным человеком. А юбиляр стоял и думал, оставят ему рыбы или так все и съедят. Распорядителя сменил помощник
башмак. Я даже хочу вам посоветовать сделать некоторые изменения в вашем рассказе, которые несомненно послужат ему на пользу. Иногда от какогонибудь пустяка зависит вся будущность произведения. Так, например, ваш рассказ буквально просится, чтобы ему придали драматическую форму. Понимаете? Форму диалога. У вас, вообще, блестящий диалог. Вот тут, например, ммм до свиданья, сказала она и так далее. Вот вам мой совет. Переделайте вашу вещицу в драму. И не торопитесь, а подумайте серьезно, художественно. Поработайте. Зоинька пошла домой, купила для вдохновенья плитку шоколада и села работать. Через две недели она уже сидела перед редактором, а тот утирал лоб и говорил заикаясь: Нап прасно вы так торопились. Если писать медленно и хорошо обдумывать, то произведение выходит лучше, чем когда не об бдумывают и пишут скоро. Зайдите через месяц за ответом. Когда Зоинька ушла, он тяжело вздохнул и подумал: А вдруг она за этот месяц выйдет замуж или уедет куданибудь, или просто бросит всю эту дрянь. Ведь бывают же чудеса! Ведь бывает же счастье! Но счастье бывает редко, а чудес и совсем не бывает, и Зоинька через месяц пришла за ответом. Увидев ее, редактор покачнулся, но тотчас взял себя в руки. Ваша вещица? Н да, прелестная вещь. Только знаете что я должен дать вам один блестящий совет. Вот что, милая барышня, переложите вы ее, не медля ни минуты, на музыку. А? Зоинька обиженно повела губами. Зачем на музыку? Я не понимаю! Как не понимаете! Переложите на музыку, так ведь у вас из нее, чудак вы эдакий, опера выйдет! Подумайте только опера! Потом сами благодарить придете. Поищите хорошего композитора Нет, я не хочу оперы! сказала Зоинька решительно. Я писательница а вы вдруг оперу. Я не хочу! Голубчик мой! Ну, вы прямо сами себе враг. Вы только представьте себе вдруг вашу вещь запоют! Нет, я вас прямо отказываюсь понимать. Зоинька сделала козлиное лицо и отвечала настойчиво: Нет и нет. Не желаю. Раз вы мне сами заказали переделать мою вещь в драму, так вы теперь должны ее напечатать, потому что я приноравливала ее на ваш вкус. Да я и не спорю! Вешица очаровательная! Но вы меня не поняли. Я, собственно говоря, советовал переделать ее для театра, а не для печати. Ну, так и отдайте ее в театр! улыбнулась Зоинька его бестолковости. Ммм да, но видите ли, современный театр требует особого репертуара. Гамлет уже написан. Другого не нужно. А вот хороший фарс нашему театру очень нужен. Если бы вы могли Иными словами вы хотите, чтобы я переделала Иероглифы Сфинкса в фарс? Так бы и говорили. Она кивнула ему головой, взяла рукопись и с достоинством вышла. Редактор долго смотрел ей вслед и чесал карандашом в бороде. Ну, слава Богу! Больше не вернется. Но жаль всетаки, что она так обиделась. Только бы не покончила с собой. Милая барышня, говорил он через месяц, смотря на Зоиньку кроткими голубыми глазами. Милая барышня. Вы напрасно взялись за это дело! Я прочел ваш фарс и, конечно, остался по прежнему поклонником вашего таланта. Но, к сожалению, должен вам сказать, что такие тонкие и изящные фарсы не могут иметь успеха у нашей грубой публики. Поэтому театры берут только очень, как бы вам сказать, очень неприличные фарсы, а ваша вещь, простите, совсем не пикантна. Вам нужно неприличное? деловито осведомилась Зоинька и, вернувшись домой, спросила у матери: Maman, что считается самым неприличным? Maman подумала и сказала, что, по ее мнению, неприличнее всего на свете голые люди. Зоинька поскрипела минут десять пером и на другой же день гордо протянула свою рукопись ошеломленному редактору. Вы хотели неприличного? Вот! Я переделала. Да где же? законфузился редактор. Я не вижу кажется, все, как было Как где? Вот здесь в действующих лицах. Редактор перевернул страницу и прочел. Действующие лица: Иван Петрович Жукин, мировой судья, 53 лет голый. Анна Петровна Бек, помещица, благотворительница, 48 лет голая. Кусков, земский врач голый. Рыкова, фельдшерица, влюбленная в Жукина, 20 лет голая. Становой пристав голый. Глаша, горничная голая. Чернов, Петр Гаврилыч, профессор, 65 лет голый. Теперь у вас нет предлога отвергать мое произведение, язвительно торжествовала Зоинька. Мне кажется, что уж это достаточно неприлично! НОВОГОДНИЕ ПОЗДРАВЛЕНИЯ От приказчика Панкова из мясной лавки генеральской кухарке Офимьюшке. Открытка: вид города Палермо. Текст: Перо мое писало Не знаю для каво А серце мне сказала Дли друга моево. С Новым Годом, с Новым щастьем жилаю Успеха и на всех по прыщах посылаю мятных пряничков для вашево переживания и целую вас нечотное число раз. Известный вам прикащик Панков. * * * Влюбленный писатель даме своего сердца. Открытка: череп и бокал. С Новым годом! Я запер двери