шоколада, стала грызть ее. Где уж мне идти одной против всех, да еще в вагоне! Набитые рты сблизили нас всех трех и связали теснее самой нежной дружбы, и мы бодро и весело стали укладываться спать. Я полезу на верхнюю скамейку, сказала востроносая, развязывая свой зеленый галстук. Я люблю ездить наверху. Надо вам признаться, что трусиха я ужасная, все боюсь, что меня в дороге ограбят. Ну, а наверху труднее меня достать, хе хе! Нужно всегда возить деньги, как я, прямо в чулке, сказала толстая. Самое удобное уж никто не достанет, да и не догадается. Положим догадаться нетрудно, усмехнулась я. Все деревенские бабы возят деньги в чулке это всем известно. Нет, я бы в чулке не стала неудобно, согласилась востроносая. Я всегда вожу в мешочке, на груди, под лифчиком. Уж если кто начнет его снимать, я сразу почувствую. Ну, так никто с вас снимать не станет, сказала толстая, а вот сначала подкурят вас особыми папиросками, либо угостят конфетками, от которых вы одуреете, а уж тогда и снимут, будьте покойны! Востроносая ощупала свой лифчик и тоскливо оглянулась. Ужас какой! Что вы говорите! А знаете, я читала, что недавно в Швейцарии ехали две дамы в купе, одна заснула, а другая впустила мужчину, вдвоем и ограбили. От этого рассказа она сама так перепугалась, что даже защелкала зубами. А я всегда вожу деньги прямо вот в этой ручной сумочке, похвасталась я. Это, по моему, остроумнее всего, потому что никому в голову не придет, что здесь деньги! Ну, знаете, это рискованно! сказала толстая и покосилась на мою сумочку. Мы улеглись. Не задернуть ли фонарь? предложила я. Глазам больно. Толстая чтото промычала, но востроносая вдруг вскинулась наверху и даже ноги спустила. Зачем задергивать? Не надо задергивать! Я не хочу! Слышите, я не хочу! Ну, не хотите не надо. Я уже стала засыпать, как вдруг очнулась от какогото неприятного чувства, точно на меня ктото смотрит. На меня, действительно, смотрели в упор четыре глаза. Два сверху, черные, дико испуганные, и два снизу, подозрительные и острые. Отчего же вы не спите? спросила я. Так, чтото не спится, отвечали сверху. Я и вообще никогда не сплю в вагоне. Да ведь и вы тоже не спите, язвительно сказали снизу, так чего же вы на других удивляетесь? Я стала засыпать снова. Какойто шепот разбудил меня. Это толстая спрашивала меня: Вам не видно, что она там наверху делает? Ничего особенного. Сидит. Сидит? Гм! Вы с ней раньше не были знакомы? Нет. А что? Да так. Вам не помешает, если я закурю, вдруг спросила востроносая. Толстая так и подпрыгнула. Ну, уж нет! Убедительно вас прошу! Иначе я сейчас же позову кондуктора. Знаем мы!.. Она почемуто страшно разволновалась и стала тяжело дышать. Я вдруг поняла: она боялась той подозрительной особы наверху, которая, ясное дело, хотела нас подкурить и ограбить. Не хотите ли шоколадку, вы, кажется, любите сладенькое, вдруг зашевелилась толстая, протягивая мне коробку. Нет с! Я от незнакомых не беру в дороге конфет, закричала вдруг востроносая. Сама не беру, да и другим не советую. Она кричала так зловеще, что я невольно отдернула руку и отказалась от угощения. Заснуть я больше не могла. Эти четыре глаза, непрерывно смотрящие то на меня, то друг на друга, раздражали и смущали меня. А уж не воровки ли это в самом деле? мелькнуло у меня в голове. Притворились, что не знакомы, выпытали у меня ловким разговором, где мои деньги, а теперь стерегут, чтобы я заснула. Я решила не спать. Села, взяла под мышку сумочку и уставилась на злодеек. Не такто просто было меня обокрасть От усталости и желания спать разболелась голова. И так было досадно, что, имея в распоряжении целую скамейку, не можешь уснуть. Вдруг я вспомнила, что видела на вокзале знакомого старичка, который ехал с этим же поездом. Mesdames!{4} сказала я. Мы все равно не спим. Не разрешите ли вы посидеть с нами одному очень милому старичку? Он нам расскажет чтонибудь забавное, развлечет. Но они обе так и закудахтали. Ни за что на свете! Скажите, пожалуйста! Знаем мы этих старичков! Было ясно, что лишний свидетель только помешал бы им. И сомнения в их намерении у меня больше не оставалось никакого. Всю ночь я промаялась, а под утро нечаянно заснула. Когда я проснулась, было уже светло. Моя сумочка валялась на полу, а обе дамы сидели рядом и не спускали с нее глаз. Наконецто! закричали они обе сразу. Я не хотела вас будить! Ваша сумка с деньгами упала на пол, я не могла допустить, чтобы ктонибудь дотронулся до нее. И я тоже не могла допустить! Я смущенно поблагодарила обеих и, выйдя в коридор, подсчитала деньги. Все было цело. Когда наш поезд уже подходил к станции, и востроносая вышла звать носильщика, толстая шепнула мне: Мы дешево
остановился когданибудь какойнибудь русский генералишка из самых завалящих, а уж они сейчас рады раструбить по всему свету, что у них аристократическое общество. Хвастунишки французишки, ветрогонный народ. Гужеедова, увидев, что ее не поняли, глубоко вздохнула и поникла головой. Тяжело быть непонятой близкими людьми! * * * Прошло недели три. Солнце высоко поднялось над третьим Парголовом и палило прямо в спину мадам Гужеедовой, возвращавшейся с купанья. Она уже свернула на боковую дорожку и поднималась по косогору к своей дачке, как вдруг ее поразил знакомый голос. Она оглянулась и увидела разносчика с ягодами и около него даму. Лицо дамы было прикрыто зонтиком, но изпод зонтика раздавались очень знакомые звуки: Нет, милый мой! Этакой цены тебе никто не даст. Не уступишь не надо. Куплю у другого. И вдруг, опустив зонтик, дама обернулась. Гужеедова тихо ахнула и даже присела от ужаса. Перед ней стояла Коркина. Боже мой! думала Гужеедова. А я не за границей! Какой срам! Какой позор! Но Коркина сама была страшно сконфужена. Сначала отвернулась и сделала вид, что не узнает Гужеедову, потом передумала и, заискивающе улыбаясь, стала подходить ближе. Дорогая моя! Как я рада, что вижу вас здесь! Вы знаете, я раздумала ехать в Карлсбад. Откровенно говоря, я совсем не верю в эти курорты. Какая там вода! Все вздор. Нарочно выдумали, чтобы русские деньги грабить. Сплошное мошенничество. Как я счастлива, что вы здесь, оправилась Гужеедова. Как мы заживем очаровательно. Вместо того, чтобы тащиться в пыльном и душном вагоне, как приятно подышать нашим чудным северным воздухом. Вы знаете, одному человеку, заболевшему на чужбине, доктора прямо сказали: Дорогой мой, вас может вылечить только воздух родины. А мы разве ценим воздух родины? Нам всякая дрянь дороже Ну, как я рада! Пойдемте, я вам покажу чудный вид. Вот здесь, около коровника. Тут? Да тут какоето белье висит Чье бы это могло быть? Посмотрите метку. А? Н. К.? Ну, это верно Куклиной. Бумажные кружева! Какая гадость! Нос задирает, говорит, что от арбуза у нее голова кружится, а сама крючком кружева вяжет для рубашек. Возмутительно! А где же пейзаж? Ах, пейзаж вот сюда. Вот, посмотрите в щелочку забора. Ну, что? Гм Да там чтото бурое Бурое? Позвольтека Ну, да, конечно, это корова. А вот когда она отойдет, то там бывает видно: береза и закат солнца. Феерично! А знаете, кого я вчера здесь встретила? Можете себе представить, Булкину! Да что вы! А как же Римто? Хе хе хе! Трещала трещала: вечный город, вечный город, а сама радехонька, что хоть в Парголовото попала! Хвастунья! Возмутительно! И к чему было сочинять? Ведь все равно все открылось. Удивительно пустая душа. Выделывает из себя аристократку. И непременно, куда мы, туда и она. Мы за границу, так и ей сейчас же надо. Подождите, кажется, корова отошла. Смотрите, смотрите, вот сюда, левее. Видите березу? Феерично! Ах, феерично! Только, это, кажется, не береза, а баба. Господи, да никак это Булкина? Уйдем скорее! ЮБИЛЕЙ Странное дело, большинство юбилеев справляется почемуто около декабря. Это ясно указывает на какуюто тайную связь между появлением первого снега и первым обнаруживанием молодого таланта. Вопрос любопытный, но так как обнаруживание тайных связей дело не особенно почтенное, то и оставим его в покое. Отметим только, что, вероятно, в силу именно этой неизвестной причины двадцатипятилетний юбилей Антона Омнибусова праздновался тоже в декабре. Началось дело, как и пожар Москвы, с малого: пришел в одну из редакций собственный ее сотрудник по хронологической части и сказал: На четвертое декабря: в 1857 году рескрипт об улучшении быта крепостных крестьян. В 1885 году первая рецензия Антона Омнибусова. И прибавил: Вот, господа. Омнибусов уже двадцать пять лет пишет, а похвал себе не слышит. Присутствовавшие тут же молодые сотрудники газеты зевнули и сказали легкомысленно: Хоть бы какойнибудь болван юбилей ему устроил, повеселились бы, а то такая скучища! Болван нашелся тут же, в соседней комнате, высунул голову в дверь и сказал: Что вы говорите? Омнибусов уже двадцать пять лет пишет? Нужно непременно это отметить. Приходил вчера, бедняга, ко мне, плакался. Никто не печатает, в доме ни гроша. Справим ему юбилей, сделаем доброе дело напомним о нем. Сотрудники оживились, только один немножко смутился: Совестно както уж больно бездарен! Но другие отстояли позицию. Никто же и не говорит, что он талантлив, но какую бы человек ни делал ерунду, раз он ее делает в продолжение двадцати пяти лет, он имеет полное право требовать от близких людей поздравления. Словом, я все беру на себя. Для юбилея Антона Омнибусова наняли залу в кухмистерской, разослали