Но при всей динамичности этого портрета, любовно и пристрастно написанного Е. Ржевской, в нем есть и постоянное, твердое, неизменное: «Дух прежний». И вот что составляло стержень личности, воспитанной советской школой, жизнью, русской литературой:
« А если на фронте придется увидеть, как пленного немца ударят или поведут его расстреливать? вдруг спрашивает Анечка. СтрашноМы долго молчим, и каждый из нас в меру своего воображения всматривается в какие-то бездны, разверзшиеся за порогом нашей комнаты.
Может быть, привыкнем, неуверенно говорит Катя.
Это невозможно представить себе. Если привыкну, притерплюсь к такому, я, наверное, уже буду не я, а кто-то другой
Не привыкнем, говорю я».
И еще одно в этой прозе, на что мне бы хотелось обратить внимание читателя. Это открытие молодыми людьми, ушедшими на войну, своей страны, своего народа. Е. Ржевская не пишет об этом специально, и в то же время рассказ об этом звучит едва ли не на каждой странице в описаниях людей, их поступков, мыслей, слов, во всем том, что навсегда запомнилось и легло в основание этих и других произведений Е. Ржевской. Не случайно, а по полному праву на последней странице повести «Февраль кривые дороги» прозвучит: «Я почувствовала, как нерасторжимо связана с этой землей». Эта связь пришла тогда в страшные, горькие и гордые годы. В этом, может быть, главный урок войны для них, тогдашних молодых людей.
Многое, сказанное Е. Ржевской, тесно смыкается с тем, что говорили и говорят ее сверстники и товарищи. Ощущается в последнее время особенно вновь резко обозначившаяся общность тех, кто некогда защищал Родину. Сегодня они как бы невидимо для глаза, но ощутимо для души, невзирая на вчерашние воинские чины и нынешние литературные
ранги, все в высоком звании Солдата великой войны встают в некий строй, создавая необозначенное в воинских уставах соединение. И естественно видеть в этих редеющие рядах напечатавшихся еще до войны Вадима Шефнера и Давида Самойлова, лишь после войны взявшихся за перо Юрия Бондарева и Елену Ржевскую и совсем недавно вошедшего в литературу Вячеслава Кондратьева, стоящих плечо к плечу и вспоминающих вроде бы каждый о своем, личном, особенном опыте, а вздох у них вырывается общий то о погибшем товарище, то о пропитанных кровью ржевских полях. Так что слова, произносимые каждым из них, при всей особости и неповторимости авторской интонации несут на себе печать общего слова, сказанного всеми и за всех за живых и павших.
Ни мы, ни они сами никогда не узнаем, какими бы они были, если бы не было войны, на которой они мужали, гибли и побеждали. Спасибо им за то, что они стали такими, за то, что отстояли страну, за то, что донесли до нас жесткую и чистую правду о том незабытом и незабываемом времени.
Юрий Болдырев
ОТ ДОМА ДО ФРОНТА
ГЛАВА ПЕРВАЯ
И службы, и дом кумысосанатория занял Военный институт иностранных языков. Тут свой распорядок, своя жизнь, не смыкающаяся с жизнью наших краткосрочных курсов военных переводчиков, хотя начальство у нас общее генерал Чиази. О нем говорят, что он вернулся из Италии, с поста военного атташе.
С того дня как мы причалили сюда, в Ставрополь, на волжском теплоходе «Карл Либкнехт», наши курсы распространились по всему городку. Девушек поместили в школе, парней в техникуме и в другой школе. На занятия мы ходим в помещение райзо, обедать в столовую райпо, готовить уроки в агитпункт. В баню изредка к той хозяйке, какая пустит.
До кумысосанатория от города километра три через поле и смешанный лес. Нас вызывают в строевую часть, разместившуюся в конюшне, заполнить анкеты.
Мы идем по проходу, мимо писаря, заносчиво поглядывая по сторонам на стойла, забитые имуществом. Тут налаживается новый быт военного времени. Мы же чувствуем себя на марше, и все лишнее не имеет для нас ни цены, ни привлекательности.
Это лучшая практика, какая только может быть, торжественно говорит маленький Грюнбах, вольнонаемный преподаватель. Вы должны научиться разбирать письменный готический шрифт. На фронте нужна момэнтальная реакция
Мы не слушаем, прикованы к мешку: что-то высунется сейчас оттуда в о й н а
Исписанный листок. Готика длинные палки, скрепленные прутиками: «Meine liebe Grete!» и опять палки и прутики. Через этот готический частокол из букв продираешься к смыслу:
«У нас на позициях затишье вот уже четыре последних дня Командир направил меня с донесением. Я шел в штаб батальона, под ногами у меня шуршали листья»
«я смотрел на чудесный закат и вспоминал, как мы с тобой прогуливались, взявшись за руки, вдоль берега Варты. O, meine Liebe! Мой серый пиджак ты можешь отдать Отто. Остальной мой гардероб, будем надеяться, верить и просить Бога, дождется хозяина»
Но дальше ничего нет. Мы молчим, разглядываем с тревожным недоумением, точно сейчас только увидели это кем-то писанное и почему-то не оконченное письмо.
Грюнбах опять опускает маленькую ручку
в мешок.
Мы берем это вот так, говорит он. И видно, как нестерпимо ему взять э т о в руки.
Солдатская книжка! Настоящая. Soldbuch!