Генерал повторил, обращаясь ко всем нам:
Надеюсь на вас, товарищи.
И пошел к выходу, осторожно ступая в неразношенных черных валенках.
Нам выдали сахар. Тот самый, что был обещан к ноябрьским праздникам, но задержался в пути: пожелтел, отсырел. Но все же сахар!
В кооперации «Заря новой жизни» нашелся кофе, ячменный. Пьем. От горячего кофе согреваемся, пьянеем.
Мое партикулярное несчастье, говорит Ника о своем неведомом нам возлюбленном, угодил в роту ПТР. Как-то он там таскает это ружье Не пишет!
Она сидит по обыкновению на кровати, поджав под себя ноги. Говорит загадочно: «партикулярное несчастье». Выдумала? Или правда есть такой человек? Какой же он? И почему ему трудно таскать противотанковое ружье?
Ангелина с простодушной ухмылкой на большом мучном лице слушает как сказку. У нее есть свое волнующее два курса института. Ника живая реальность той померкшей действительности, и Ангелина очень дорожит обществом своей однокурсницы.
Дама Катя и Ангелина пришли со своим сахаром. У Кати сахар в большом портфеле.
А мой муж пишет, говорит она. Уже два письма было. Жалеет, что мы не родили ребенка. А теперь кто знает, как будет. Он сапер.
Дама Катя не жмется просто кладет на кон, что имеет.
Анечка вся внимание, брови вскинуты, лоб насуплен. Она ведь только что из десятилетки. Теперь, выходит, начались ее «университеты». А Зина Прутикова молча пьет кофе, глядит в нутро крынки и опять отпивает.
Внизу не смолкают вопли, брань. Это под нами тетя Дуся бушует. Лошадь притащилась, волоча вожжи по снегу, а на возу, как убитый, спал тети Дусин муж.
Антихрист! Пьяница! Чтоб ты замерз, околел совсем! Отмучилась бы.
Напившись кофе, мы спускаемся вниз.
Бездомная корова Белуха живет на снегу. Ни крыши у нее над головой, ни соломенной подстилки.
За воротами по улице идут и идут красноармейцы в ботинках с обмотками, в сапогах, лишь кое-кто в валенках: выведены из боя на переформирование куда-то в глубокий тыл.
Вдоль пешей колонны проезжают сани; привстав в них, полковник оглядывает свое войско. Откуда-то из глубины заснувшей улицы дробящаяся на подголоски команда: «Подтянись!»
Мы высыпали за ворота, молча стоим, мерзнем. Идут! Дымится пар их дыхания, хрустит
под ногами улица. Кое-где в рядах мелькает белое: обмороженная в пути рука на перевязи, забинтованные уши.
Идут и идут, изнуренные, замерзшие. Конца колонны не видать. Всю ночь, должно быть, будут идти.
Я пристыженно киваю головой. Что тут возразишь. Но Грюнбах не отходит от моего стола.
Вы когда-нибудь учили немецкие стихи? Учили? А? спрашивает уже флегматично.
Конечно, учила. Еще в школе. А в институте переключилась на английский, и в голове мешанина какая-то, и все стихи, что были в школьном учебнике, перепутались. Вот только одно. Прилипло.
Да, Гейне это не то что устав, конечно. Я вас понимаю. Но попробуем все же повторить с вами первый параграф устава вермахта. С самого начала, говорит он примиренно.
Пожалуйста. Насчет этого напрасно беспокоится маленький Грюнбах. Это невозможно забыть. Захочешь избавиться и не сможешь.
«Наступательный дух немецкой пехоты»
Я произношу это в комнате бывшего райзо с окнами на главную улицу. А по улице, мимо наших окон, идут и идут. С самой ночи. Растянулась нескончаемая колонна, движется через город. Идут издалека, с войны, тяжело припадая, волоча ноги, усталые, замерзшие красноармейцы, на спинах под вещмешками болтаются закопченные котелки.
Обещает: у Германии вот-вот кончится бензин; время работает на нас. Про это мы уже знаем. Но если оглядеть наши ряды кое-кто слушает, распустив губы.
Митька Коршунов поднялся лицо серое, окаменелое. Скрипит лавка, отодвигаются ребята, давая ему проход. Лектор замолкает, следит за ним, недоумевая.
Я слезаю с лавки, дергаю Митьку за пуговицу на рукаве: скройся, сделай милость, не надо демонстрации. Ведь мы уже присягали.
Мы зашли за печку, и теперь нас обоих не видно лектору.
Пошлость! с яростью говорит Митька. За кого он нас принимает? Кого вербует? Малодушных?
Митька подавлен.
Нам и правда не надо пошлых убаюкиваний.
Слухи о прорвавшихся войсках германцев, говорит с усмешкой юркнувшая к нам за печку Ника, вызвали брожение среди солдат Цезаря
Всегда она вот так. Вроде знает защитные слова от пошлости. Мы смеемся.
Ох эта Ника Лось, hirvi, как она называет себя. Говорит, по-фински hirvi лось. А фамилия ее калька с финского. Отец ее, дескать, финн.
Завирается. Сочиняет себе биографию. То вдруг доверительно намекает: отец ее пострадал от Чека, мать из дворян. Плетет бог знает что. Мистифицирует. Нравится ей ходить по краешку.
С нею не соскучишься. И дышится с нею вольготно.
Иду в агитпункт дома у нас нет керосина. Мну подошвами свежий, податливый снег, дышу хорошо! Радуюсь чему-то неизвестно чему.
Вив ля Франс? приветствует меня Ника, она стережет мне место рядом с собой.
По другую сторону от нее Грюнбах в котиковой ушанке, вокруг шеи шарф, затолканный концами за лацкан синего бостонового пиджака.