Воистину, сказал сивый. Дочь моя, дозволь напиться воды.
Пейте, сказала Ксеня.
Пусть пьют. Воды не жалко. А чуть чего она убежит.
Неловко так-то, сказал сивый. Надобно стакан.
У меня нет стакана, развела руками Ксеня.
Черный пробасил:
А вот мы к дому-то подойдем
Вот ведь как дело оборачивается.
Только Ксеня приготовилась поднять ведра на коромысло, а тут монахи в руки берут по ведру.
Не надо, я сама! испугалась Ксеня. Но поздно. Так и осталась с пустым коромыслом.
Монахи ей воду несут! В одной руке ведро, другой рясу поддерживают. Как бабы сарафан.
«Вот еще навязались на
мою голову», подумала Ксеня. А что ж, и правду подумала. Не очень-то весело с монахами к дому идти
Мы сами по себе, говорит сивый.
Вота-а!.. Значит, странствующие?..
Странствующие, путешествующие басит черный монах. Сохраняющая избавляюща их от всякого злого обстояния видимых и невидимых враго-ов
Бабка крестится. Отец бежит в огуречные грядки.
Ну, давай, Вася, подталкивает сивого черный.
Сивый подымает край рясы.
На лице у бабки страх, у матери удивление, у Ксени насмешка. А монахи уже откупоривают чекушку и наливают водку в стакан.
Господи, благослови, говорит басом черный и пьет. И у него течет по усам.
Господи, благослови! фальцетом выкрикивает сивый и тоже пьет. И у него тоже течет по усам.
Тут подходит отец.
Что же вы так-то говорит он, косясь на пустую бутылку, я огурчика вам принес.
Не успел, шалый ворчит мать вполголоса.
А мы ягодкой закусим, говорят монахи. Кисленькой.
Они жуют крыжовник из бумажного кулька и кряхтят. И щурятся на солнышко. Утирают бороды.
Может, пожертвуете стакан, христиане? гудит черный.
Это как же?.. недоуменно начинает мать.
Но бабка ее перебивает:
Пожертвуем, пожертвуем. И крестит монахов: Прости им, господи, прегрешения их милосердием твоим
Монахи кланяются и уходят.
Туда, откуда пришли. Или в другое место.
«А может, и не было монахов?» удивленно думает Ксеня через минуту.
И выглядывает за калитку.
На улице и правда никого нет.
Ксеня! на крыльцо выходит Ксенина мать. В руках у нее старая, облезлая кошелка.
Это значит, Ксеня, практика твоя не убежит. Мы с бабкой больные, старые и так далее. Сбегаешь в торговые ряды.
Булки купи, говорит мать. Макарон килограмм, а если не будет, то эти, как их рожки. Две пачки маргарину. Деньги у меня крупные пять рублей. Не потеряешь?
Нет, не потеряет. Как она их потеряет, если зажала в кулаке.
Кошелку-то, кошелку! кричит мать.
Но Ксеня уже у калитки.
Кошелка облезлая. А Ксеня молодая. Ее уже мальчик провожает. И за косу не дергает. А матери-то этого не понять.
Уток отсюда гоняют: автобусы мчатся на полной скорости. Всякие автобусы: львовские и «Икарус»-люкс. С занавесочками внутри.
Туристским ветром заносит сюда разные московские новости. То сувенирный киоск из стекла и металла. То весь прозрачный телефон-автомат. А недавно по ночам стала гореть синяя вывеска: «Сберегательная касса».
Сувениры Ксене не нужны, звонить некому, а в сберкассе нечего хранить. Но она гордится этой красивой улицей. И еще лучше здесь будет. Вот вдоль дороги квадратами дерн укладывают. А бывшей земской управе делают полный ремонт.
Выше, на площади, гостиница. Ресторан при гостинице. Или гостиница при ресторане? Самое чужое место для Ксени в городе.
Здесь старушки ходят в брюках, парни в темных очках.
Старушки нацеливают фотоаппараты.
Дети настраивают транзисторы.
Девушки раскрывают зонтики.
Мужчины хлопают дверцами машин.
Это, Ксеня, всесоюзный туризм.
Знаете, а я решила оставить этюдник в машине, говорит загорелая девушка с золотистыми волосами.
Ты туда не гляди. Не томись. Но и не бойся. Этот праздник еще и у тебя впереди.
Видите ли, в архитектурном отношении, говорит старик в белом берете, эта церковь интересна как один из вариантов сочетания зимних храмов деревянного типа
Все будешь знать о своем городе, чего не знаешь. И о других городах.
Прилетела стая ворон, облепила церковь. Сидят вороны на крестах и перья чистят.
А над городом вдруг поплыло: трень-бим-бом трень-бим-бом!..
А-а, нет, не имеет. Это киносъемки. Фильм снимают.
Но немножко все-таки имеет. Она ведь любит смотреть фильмы. Не только любит, но даже обожает. И в библиотеке иногда просит журнал «Экран».
Значит, надо встать со всеми вместе возле
веревки и разобраться, что же здесь происходит. Что снимают. Кто это в рупор кричит.
Вот артисты, переодетые в костюмы.
Полная женщина в длинном платье и с зонтиком.
Купец в черном кафтане.
Усатый городовой.
А вот монахи в рясах черный и сивый! А, голубчики! Которые ей воду несли!
Баба с яблоками.
Баба с курами.
Мужик с мясом.
Цыганка.
Да ведь это же базар!
А магазины закрыты. Там теперь будто бы лавки. Вывески нарисованы: «Калаушинъ и сынъ». «Изготовление сундуковъ». «Медныя работы». И еще помельче, отсюда не прочесть.
Все перекрашено из белого в серый. Что ж это они понаделали! Ведь недавно только в торговых рядах был ремонт.
А монахи-то, монахи как вышагивают! От настоящих не отличишь.
В рупор кричит загорелая женщина с голыми руками. На голове бумажная треуголка.