Александр Александров Как же мало нам надо для счастья
Хотел ли он жить? Да, черт побери, тысячу раз да! В свои сорок пять он чувствовал, что ему есть чему еще успеть нарадоваться, получить от жизни, вкусить ее. Нет же, он не получил пока всего того, чего желал, о чем мечтал. В конце концов, он не устал жить! В последнее время, он часто задумывался над тем, кто он, что он, чего он хочет, куда стремится Вот уже пару лет, как он задавался вопросами, а их так много, больше, чем ты можешь придумывать себе, как говорила его бывшая жена, усложнять все, что только можно. Ей было легче, она не усложняла, жила в свое скромное, в смысле достатка, удовольствие и если удавалось купить какое-то платьице, которое могло подчеркнуть, на ее взгляд части тела и удачно скрыть, как она выражалась, обвисший живот, то значит можно было со спокойной душой подождать следующей зарплаты мужа. Ее взгляды на женскую красоту в корне отличались от его. Он не мог никак понять, что красота женщины, такой вот вид этой самой женщины, чтобы слюнки текли у мужчин, при виде ее и в самом начале их совместной жизни упорно доказывал, что это называется достаточно просто, вульгарностью, что так поступают, хоть и своеобразно, самки бабуинов. И доказывал он это ей всего лишь вначале, потом, не то что сдавшись, а просто поняв, что она живет в другой плоскости, ему непонятной, а точнее достаточно понятной и определяемым им, как низость, чего он так определял, ему было непонятно, но всем своим нутром чувствовал, что это не его, что думай он так, опустился бы сам в своих глазах. Опускаться в своих глазах он не смел, хотя бы потому, что не положено ему, майору, отслужившему четверть века, испытывая все тяготы службы на себе, пройдя все звенья командного состава, а не как те, что получали звездочки, сидя в кабинетах. Ему же нельзя быть неуверенным, как же он будет управлять подчиненными. Ведь уверенный вид командира, нет не бахвальство или смешная бравада, а именно подкрепленная опытом и знаниями уверенность, позволяет подчиненным правильно относиться к указаниям и распоряжениям, отданным им.
В какой-то момент он проснулся, ощутив остановку машины. Водитель, увидев открывшего глаза шефа, объяснил, что услышал шум беспилотника и решил остановиться под довольно-таки массивным деревом, так удачно раскинувшим свою крону, тем самым скрывая маленькую Ниву от вездесущего ока этой зловещей невидимой птицы в небе. Майор закурил и заметил ужас в глазах водителя, который испугался, что огонек выдаст их, усмехнувшись так, чтобы водитель не увидел, он то и делал, что прикрывал ладонью красный огонек так, чтобы его не было видно. Приспустив стекло дверцы, водитель внимательно вслушивался в ночную тишину и, тактично подождав пока шеф докурит сигарету, заявил с юношеской уверенностью, что пронесло и можно ехать. Да, действительно надо было ехать. Прошло больше недели, как началась эта вот уже долгое время ожидаемая война. Да, ее ждали все, чувствуя ее скорое приближение. Но так не хотелось в это верить! Все понимали, что начнись она, будет непонятно, как она закончится, а что может быть хуже неопределенности. Ну да, иногда неопределенность называют красиво, манящей, таинственностью или загадочностью. Но, черт возьми, на войне неопределенность значит неуверенность в победе, а значит вероятный проигрыш, катастрофа то, к чему они не были готовы, ведь готовились к миру, правда своеобразно,
забывая постулат, что для этого надо готовиться к войне. То, что все ужаснее, чем можно было предположить, майор ощутил несколько дней назад, своими глазами увидев то, что можно было видеть только в кошмарном сне: страх, обреченность, царящая в войсках, абсолютная потеря управления ими, неадекватные решения, которые зачастую не выполнялись никем, понимая, что проиграют и , не желая умирать при этом, чувствуя, что настолько все плохо, что потом с тебя никто не спросит, ведь ты не один бежишь, бегут все
Он снова уснул, стараясь покачивать свою голову в такт движения машины. Ему не спалось, но он понимал, что едет туда, где скорее всего уже выспаться не сможет. Он ехал принимать батальон под свое командование. Свой родной батальон, куда двадцать лет назад, ровно столько, сколько живет уже его младшенькая, он был назначен командовать взводом. Он подумал о ней и о старшей, которая уже замужем, тут его кольнуло, сын, он подумал о нем. Какой у него хороший мальчик растет, который уже перерос отца на пару миллиметров, что очень радовало майора, ведь он всегда хотел, чтобы сын был высоким, а значит видным. Ему пока пятнадцать, но он такой смышлёный, хоть и молчаливый. Майор объяснял его молчаливость тем, что мальчик не говорит, пока не поймет, что озвученные слова лучше, чем молчание. Конечно, это было не так, мальчик был просто скромным и стоило усилий вызвать его на разговор или откровение. Майор объяснял так потому, что сам хотел быть таким, чтобы слова из его уст были ценны, правда далеко не всегда это у него получалось. Он любил беседы с сыном, ведь тот был самым благодарным его слушателем. Мальчик любил отца, верил ему, пытался подражать ему, хотя майор терпеливо объяснял, что подражать нельзя, тот должен стать тем, кем станет, а если хочется стать лучше, то надо работать над собой, пусть замечает не только успехи отца, но и его неудачи, думает над этим и это непременно поможет тому стать лучше. Зачем я согласился на это, думал майор, ведь меня повысили в должности, освободив место для другого, конкретного человека. Прошел целый год с тех пор, возможно, он утратил навыки командования, управления. Постой, командование кем? Эта мысль заставила майора открыть глаза. Приказываю принять под командование батальон, подразделения которого находятся на южном направлении, в районе-, и командующий назвал район, поезжай туда немедленно и там найдешь их. И вот он едет, под утро, по ночному серпантину и мысли, мысли, мысли Они как воздух врывались, заполняя все то, что пусто. Смогу ли я? Почему я? Меня знают, как добросовестного и ответственного офицера. Кем же я буду, если не справлюсь? Как я смотреть буду людям в глаза? Людям? Сыну!!! Я же для него все! Он же, о боже, я ведь увижу в его глазах жалость к себе!!! Нет, я не вернусь к нему посрамленным! Ни за что не вернусь! Уж лучше я умру, останусь у него в памяти поверженным героем!! Не вернусь Как не вернусь??? Значит я больше не увижу его? Я не смогу с ним больше беседовать и видеть его восхищенный взгляд? Господи, меня не будет на его свадьбе?? Я не смогу насладиться этим? Не увижу ту девочку, которая пройдет весь путь с ним, ту, которая будет его опорой? Ведь он должен выбрать красавицу, на зависть всем! А она будет красавица, однозначно будет, ведь у моего мальчика такой хороший вкус. Мысли майора врывались и исчезали так стремительно, что он не успевал на них реагировать разве, что некоторая дрожь появилась в его до того размеренном дыхании. Ему стало не по себе от того, что он очень хотел побывать на свадьбе сына. Он почувствовал, что у него катятся предательские слезы. Нет, никто не должен видеть, что он раскис. Никто! За сорок лет никто не видел его слез, никто не знал, что он чувствует. Его хладнокровие было заметно даже тогда, когда он узнал об измене Стоп! Майор всегда отгонял эту мысль. Он давно решил не вспоминать это. Он просто ушел, встал и ушел, не оглядываясь. Труднее всего было скрыть правду от сына. Девочки простят маму, но сын? Он не должен терять веру в нее! Никто не должен посметь попрекать мальчика его мамой. Он же не причем. Он должен верить в нее, в ее святость. Она же не его предала, а майора. А предала ли? Майор чувствовал, что все шло к этому. То, что они разные он понял давно. Они жили в разных мирах, плоскостях. Вон же красота женщины Майор оценивал женщину совершенно по-другому, не так, как она. Манеры Он был уверен, что женщину красят манеры. Никакие стандарты не могут подчеркнуть всю красоту этих прекрасных созданий. Но вот отсутствие манер изуродуют любую женщину! Смотришь на безмолвные портреты женщин великих художников и представляешь, как она двигается, ее голос, непременно высокий слог, даже ее дыхание и влюбляешься в нее. Но ведь есть статуи прекрасных богинь, подчеркивающие всю красоту тела. Да