Да что ты все «блуд», да «блуд»! Подумаешь, какой разговор при мальчиках завел! прикрикнула Арина Дмитриевна.
Ну, что ж такое, они и сами понимать могут. Так ли Иван Петрович? обратился старик Сорокин к Ване.
Что это? встрепенулся тот.
Как вы насчет всего этого полагаете?
Да, знаете ли, очень трудно судить о чужих делах.
Вот правду, Ванечка, сказали, обрадовалась Арина Дмитриевна, и никогда не судите; это и сказано:
«не судите, да не судимы будете».
Ну, другие не судят, да судимы бывают, проговорил Сорокин, вылезая из-за стола. На пристани и на мостках оставались лишь торговки с булками, воблой, малиной и солеными огурцами; причальщики в цветных рубахах стояли, опершись на перила, и плевали в воду, и Арина Дмитриевна, проводив старика Сорокина на пароход, усаживалась на широкую линейку рядом с Марьей Дмитриевной.
Как это мы, Машенька, лепешки-то забыли? Прохор Никитич так любят чай с ними кушать.
Да ведь на самом на виду и положила-то их, а потом и не к чему.
Хоть бы ты, Парфен, напомнил.
Да ведь мне-то что же? Если бы где на воле забыли, я бы, конечно, скричал, а то я в горницы не ходил, оправдывался старик-работник.
Иван Петрович, Саша! куда же вы?! позвала Арина Дмитриевна молодых людей, начавших уже подыматься в гору.
Мы, маменька, пешком пройдемся, еще раньше вас придем тропкой-то.
Ну, идите, идите, ноги молодые. А то проехались бы, Иван Петрович? уговаривала она Ваню.
Нет, ничего, мы пешком, благодарю вас, кричал тот с полугоры.
Вон любимовский прибежал, заметил Саша, снимая фуражку и оборачиваясь слегка вспотевшим, раскрасневшимся лицом к ветру.
Прохор Никитич надолго уехал?
Нет, дольше Петрова дня не пробудет на Унже, там дела немного, только посмотреть.
А вы, Саша, разве никогда с отцом не ездите? А я и всегда с ним езжу, это вот только что вы у нас гостите, так я не поехал.
Что ж вы не поехали? Зачем из-за меня стесняться? Саша снова нахлобучил фуражку на разлетавшиеся во все стороны черные волосы и, улыбнувшись, заметил:
Никакого стесненья тут, Ванечка, нет, а я так очень рад с вами остаться. Конечно, если б с мамашей да тетенькой с одними, я бы соскучал, а так я очень рад; помолчав, он продолжал, как бы в раздумьи: ведь вот бываешь на Унже, на Ветлуге, на Москве и ничего-то ты не видишь, окромя своего дела, все равно как слепой. Везде только лес, да об лесе, да про лес: сколько стоит, да сколько провоз, да сколько выйдет досок, да бревен вот и все. Тятенька уж так и устроен и меня так же образует. И куда бы мы ни приехали сейчас по лесникам да по трактирам, и везде все одно и то же, один разговор. Скучно ведь это, знаете ли. Вроде как, скажем, был бы строитель и строил бы он одни только церкви, и не все церкви, а только карнизы у церквей; и объехал бы он весь мир и везде смотрел бы только церковные карнизы, не видя ни разных людей, ни как они живут, как думают, молятся, любят, ни деревьев, ни цветов тех мест ничего бы он не видел, кроме своих карнизов. Человек должен быть, как река или зеркало что в нем отразится, то и принимать; тогда, как в Волге, будут в нем и солнышко, и тучи, и леса, и горы высокие, и города с церквами ко всему ровно должно быть, тогда все и соединишь в себе. А кого одно что-нибудь зацепит, то того и съест, а пуще всего корысть или вот божественное еще.
То есть, как это божественное?
Ну, церковное, что ли. Кто о нем все думает и читает, трудно тому что другое понять.
Да как же, есть и архиереи, светского не чуждающиеся, из ваших даже, например, владыка Иннокентий.
Конечно, есть, и, знаете ли, по-моему очень плохо делают: нельзя быть хорошим архиереем, хорошим офицером, хорошим купцом, понимая все одинаково; потому я вам, Ваня, от души и завидую, что никого из вас одного не готовят, а все вы знаете и все понимаете, не то что я, например, а одних мы с вами годочков.
Ну, где же я все знаю, ничему у нас в гимназии не учат!
Все же, ничего не зная, лучше, чем зная только одно, что можно все понимать. Внизу глухо застучали колеса дрожек, и где-то на воде далеко раздавались громкая ругань и всплески весел.
Долго наших нет.
Должно, к Логинову заехали, заметил Саша, садясь рядом со Смуровым на траву.
А разве мы с вами ровесники? спросил тот, глядя за Волгу, где по лугам бежали тени от тучек.
Как же, почти в одном месяце родились, я спрашивал У Лариона Дмитриевича.
Вы хорошо, Саша, знаете Лариона Дмитриевича?
Не так чтобы очень; недавно ведь мы познакомились-то; да и они не такой человек будут, чтобы с первого раза узнать.
Вы слышали, какая у них история вышла?
Слышал, я еще в Питере тогда был; только я думаю, что все это неправда. Что неправда?
Что эта барышня не сама убилась. Я видел их, как-то Ларион Дмитриевич показывали мне их в саду: такая чудная. Я тогда же Лариону Дмитриевичу сказал: «Помяните мое слово, нехорошо эта барышня кончит». Такая какая-то блаженная.
Да, но ведь и не стреляя можно быть причиной самоубийства.
Нет, Ванечка, если кто на что его не касающееся обидится да убьется, тут
никто не причинен.
А за то, из-за чего застрелилась Ида Павловна, вы вините Штрупа?