Что ж это было? Ната? Ната? ты же знаешь это? каким-то не своим голосом сказал, наконец, Ваня, но Нате продолжала чертить вилкой по пустой тарелке, не отвечая ни слова.
Часть вторая
А страшно, Ваня, когда любовь тебя коснется; радостно, а страшно; будто летаешь и все падаешь, или умираешь, как во сне бывает; и все тогда одно везде и видится что в лице любимом пронзило тебя; глаза ли, волосы ли походка ль. И чудно, право: ведь вот лицо Нос посередине, рот, два глаза. Что же тебя так волнует пленяет в нем? И ведь много лиц и красивых видишь полюбуешься ими, как цветком или парчой какой, а другое и не красивое, а всю душу перевернет, и не у всех, а у тебя одного, и одно это лицо: с чего это? И еще, с запинкой добавила говорившая, что вот мужчины женщин любя женщины мужчин; бывает, говорят, что и женщина женщину любит, а мужчину мужчина; бывает, говорят, да я и сама в житиях читала: Евгении преподобной, Нифонта, Пафнутия Боровского; опять о царе Иване Васильевиче. Да и поверить не трудно, разве Богу невозможно
вложить и эту занозу в сердце человечье? А трудно, Ваня, против вложенного идти, да и грешно, может быть. Солнце почти село за дальним зубчатым бором, и видные в тех поворотах плеса Волги зажелтели розовым золотом. Марья Дмитриевна молча смотрела на темные леса на том берегу и все бледневший багрянец вечернего неба; молчал и Ваня, будто продолжавший слушать свою собеседницу, полуоткрывши рот, всем существом, потом вдруг не то печально, не то осуждающе заметил:
А бывает, что и так люди грешат: из любопытства, или гордости, из корысти.
Бывает, все бывает; их грех, как-то униженно созналась Марья Дмитриевна, не меняя позы и не поворачиваясь к Ване, но тем, в которых есть вложоное, трудно, ах как трудно, Ванечка! Не в ропот говорю; другим и легка жизнь, да но к чему она; как щи без соли: сытно да не вкусно. После комнаты, балкона, сеней, двора под яблонями обеды перенеслись в подвал. В подвале было темно, пахло солодом, капустой и несколько мышами, но считалось, что там не так жарко и нет мух; стол ставили против дверей для большей светлости, но когда Маланья, по двору почти бежавшая с кушаньем, приостанавливалась в отверстии, чтобы спуститься в темноте по ступенькам, становилось еще темнее, и стряпуха неизбежно ворчала: «Ну уж и темнота, прости, Господи! Скажите, что выдумали, куда забрались!» Иногда, не дождавшись Маланьи, за кушаньями бегал кудрявый Сергей, молодец из лавки, обедавший дома вместе с Иваном Осиповичем, и когда он несся потом по двору, высоко держа обеими руками блюдо, за ним катилась и кухарка с ложкой или вилкой, крича: «Да что это, будто я сама не подам? зачем Сергея-то гонять? я бы скоро»
Ты бы скоро, а мы бы сейчас, отпарировал Сергей, ухарски брякая посудой перед Ариной Дмитриевной и усаживаясь с улыбочкой на свое место между Иваном Осиповичем и Сашей.
И к чему это Бог такую жару придумал? допытывался Сергей, никому-то она не нужна: вода сохнет, деревья горят, всем тяжело
Для хлеба, знать.
Да и для хлеба безо времени да без меры не большая прибыль. А ведь и вовремя и не вовремя все Бог посылает.
Не вовремя, тогда, значит, испытание за грехи.
А вот, вмешался Иван Осипович, у нас одного старика жаром убило: никого не обижал и шел-то на богомолье, а его жаром и убило. Это как понимать надо? Сергей молча торжествовал.
За чужие, знать, грехи, не за свои пострадал, решал Прохор Никитич не совсем уверенным тоном.
Как же так? Другие будут пьянствовать да гулять, Господь за них безвинных стариков убивать?
Или, простите, к примеру, вы бы долгов не платили, а меня бы за вас в яму посадили; хорошо бы это было? заметил Сергей.
Лучше щи-то хлебай, чем глупости разводить; к чему, да к чему? Ты думаешь про жару, что она к чему, а он, может, про тебя думает, что ты, Сережка, ни к чему. Насытившись, долго и тягостно пили чай, кто с яблоками, кто с вареньем. Сергей снова начинал резонировать:
Часто очень бывает затруднительно понять, что как понимать следует; возьмем так: убил солдат человека, убил я; ему Георгия, меня на каторгу, почему это?
Где тебе понять? Вот я скажу: живет муж с женой, и холостой с бабой путается; другой скажет, что все одно а большая есть разница. В чем, спрашивается?
Не могу знать, отозвался Сергей, смотря во все глаза.
В воображении. Первое, говорил Прохор Никитич будто отыскивая не только слова, но и мысли, первое: женатый с одной дело имеет раз; другое, что живут они тихо, мирно, привыкли друг к другу, и муж жену любит все равно как кашу ест или приказчиков ругает, а у тех все глупости на уме, все хи-хи, да ха-ха, ни постоянства, ни степенности; оттого одно закон, другое блуд. Не в деянии грех, а в прилоге, как прилагается дело-то к чему.
Позвольте, ведь бывает, что и муж жену с сердечны трепетом обожает, а другой и к любовнице так привык, что все равно ему, ее поцеловать, комара ли раздавить: как же тогда разбирать, где закон, а где блуд?
Без любви такое делать скверность одна, отозвалась вдруг Марья Дмитриевна.
Вот ты говоришь: «скверность», а мало слова знать надо их силу понимать. Что сказано: «скверна» идоложертвенное, вот что; зайцев, примерно, есть скверна, а то блуд.