На плоту он увидел Сергея Семёновича, а подальше Фимку, присевшую на корточки у воды. Толстый шест, упиравшийся в плот, был прислонён к берегу, а по этому шесту спускались на брёвна плотогоны.
Лезь сюда! крикнула Фимка снизу. Скоро отплывём.
Володя несколько раз прошёлся по берегу взад и вперёд. Но берег был одинаково крут повсюду.
Слезай по шесту! снова крикнула Фимка.
Однако Володя стоял в раздумье, не трогаясь с места. Слезть по шесту было совсем нетрудно. Но как спасти яйцо варакушки последнее, оставшееся целым? Куда его девать, если руки будут заняты? Разве положить под тюбетейку на голову? Но тюбетейка была так тяжела и грязна, что Володя с размаху швырнул её вниз на плот. Она упала на брёвна возле Фимки, у самых её ног.
Постояв ещё немного в раздумье, Володя положил яйцо варакушки в рот.
В самом деле, это было единственное место, где оно могло бы остаться целым.
Он придерживал его только языком и нёбом, стараясь не прикоснуться зубами.
Теперь руки его были свободны. Он взялся за шест.
Он спускался осторожно и долго, и рот его всё время был открыт.
До конца оставалось совсем немного, не выше одной ступеньки, когда Володя спрыгнул на брёвна, выпустив из рук своих шест. И всё же зубы его легонько лязгнули. Володя быстро присел, наклонился и выплюнул изо рта только одну скорлупу.
Слёзы загорелись на его глазах. Он пробежал по брёвнам мимо Фимки, ни разу не посмотрев на неё.
На середине плота он лёг, закрыл глаза и повернулся лицом вниз.
И он не слышал весёлых криков плотовщиков.
Он даже не заметил, как, цепляясь краем за берег и тревожа чёрных раков в их глиняных норах, огромный плот медленно выплыл на середину.
Река шипела меж толстых брёвен, связанных сухой лозой. И эта сухая, мёртвая лоза, пустившая корни в воду, шумела зелёными побегами, как живая.
А плотовщики, разложив на кирпичах огонь, варили в вёдрах кашу.
Ничего этого Володя не видел.
Он лежал неподвижно, прикрыв рукой глаза.
Он больше ничего не хотел, только бы напиться воды.
Но как далеко она была здесь, на этом громоздком плоту!
Вдруг что-то мокрое коснулось его руки.
Володя открыл глаза. Рядом с собой он увидел на брёвнах свою тюбетейку. Она была чисто вымыта, и от неё ничем не пахло. Кто это сделал? Фимка? Нет! Она стояла недалеко, спиной к Володе, и смотрела на берег, на острый, тонкий свет, рассыпанный по реке, как соль.
Володя снова закрыл глаза.
Пить хочешь? услышал он неожиданно голос Фимки.
Володя приподнялся на локте.
Фимка стояла рядом, держа в руке кружку, полную чистой воды. Он посмотрел в глаза Фимке, но не увидел на её лице насмешки. Оно было спокойно.
Тогда Володя напился и прополоскал рот, плюнув подряд раз тридцать.
А у вас в саду, сказала Фимка, тоже есть гнёзда.
Володя покачал головой:
Нету.
Должны быть, сказала Фимка. Хочешь, покажу?
Но Володя отвернулся и снова лёг на брёвна. Он больше ничему не верил. Ах, если бы он был теперь в Москве!
А между тем плот уже подходил к дому. Вот уж и труба лесопильного завода, вот домик тётки и высокий обрыв, откуда всегда убегали от Володи облака.
Плот остановился. Володя вскочил на ноги. От долгого лежания на брёвнах его легонько покачивало.
Он поднял свою тюбетейку и с удивлением заглянул в неё. На самом дне её лежали его пистолет и полная коробка пистонов.
Вот как! громко сказал Володя.
Он поискал глазами Фимку, но та уже сходила на берег, бесстрашно ступая босыми ногами по острым и скользким камням.
«Ну, что ж, подумал Володя. Вот это очень хорошо».
Он сразу повеселел.
Теперь его потери были не так велики. Тюбетейка плотно сидела на затылке, а пистолет его лежал глубоко в кармане. И кто знает, может быть, в самом деле в саду у тётки есть хоть одно птичье гнездо?
Он соскочил на берег и, не оглянувшись ни разу на плот, пустился бегом в гору.
Он нагнал Фимку на самой середине обрыва. Тут Володя взял её за руку и они вместе поднялись наверх и вошли к тётке в дом.
Володя для обоих попросил молока и хлеба, уступив Фимке место у окна. А ведь это было лучшее место за столом.
Фимка громко глотала молоко, изредка поглядывая, нет ли поблизости картошки. А она стояла тут же, на столе, в белой фаянсовой чашке, очищенная от шелухи, посоленная и политая постным маслом.
Но никто
не стучал по ней кулаком, и Фимка не стала её есть.
Тут делать нечего, сказала она. Пойдём в сад.
Они вышли из дому и пошли по садовой дорожке вдоль забора.
Теперь солнце стояло над самым садом. И на иглах крыжовника не было уже ни капли росы.
Володя, подняв голову, посмотрел на грушу. Где же красная ленточка? Её тоже не было. Сучок торчал чёрный и голый на высоком стволе. Прошло только полдня, а сколько перемен и событий!
«Может быть, подумал Володя про ленточку, ветер сорвал её наконец и сбросил в реку?»
И Володя пожалел о том, что больше её не увидит.
Вдруг Фимка, забравшись под куст крыжовника, громко закричала.
Володя раздвинул кусты и поглядел направо. Фимка стояла за кустами у толстого столба, на котором держался забор.
Володя подошёл ближе. Он посмотрел на столб, куда показывала Фимка, и в изумлении отступил назад.