И однажды Володя попробовал взобраться на неё. Он до крови ободрал о кору колени и руки и изорвал в клочья свой галстук, зацепившись за острый сучок. Но вершины не достиг.
Очутившись снова на земле под деревом и потирая свои расцарапанные ладони, Володя с огорчением подумал: «Где же тут гнёзда?» И никогда в жизни так сильно не хотелось ему найти гнездо, как сейчас.
Вдруг позади раздался звук шагов.
Володя обернулся.
По саду, раздвигая кусты крыжовника, шла девочка Фимка, каждый день приносившая тётке из деревни Брусяны молоко. Она ступала по земле легко, потому что всегда ходила босиком и была проворна, как мальчик.
Ноги и руки, даже губы её были покрыты пылью, а глаза серебристого цвета глядели насмешливо прямо Володе в лицо.
Зачем лазишь на грушу? сказала она, усмехнувшись. Ведь дули
ещё не поспели.
Я не за грушами лез, ответил ей Володя с презрением, потому что всё же это была только девочка Фимка, которая вряд ли каталась в метро да и вряд ли могла знать в гнёздах хоть какой-нибудь толк. Однако он добавил: Я хотел найти гнездо.
Гнездо? удивлённо спросила Фимка и, подняв глаза вверх, посмотрела на вершину груши.
Посмотрел туда и Володя.
Тонкая красная ленточка, оторвавшаяся от его галстука, развевалась теперь высоко на сучке. Ветер трепал её с силой, вытягивал, хлопал, завивал на конце, но оторвать от сучка не мог.
И Фимка посмеялась над ветром.
Старается, сказала она, а толку нет. И гнезда тут тоже никакого нет. Гнёзд у нас в лесу, в Брусянах, сколько хочешь.
Володя посмотрел на неё с недоверием.
А на плотах покататься тут можно где-нибудь? спросил он.
И покататься на плотах можно у нас же, в Брусянах, ответила Фимка. У меня дед плотогон, Сергей Семёнович. Хочешь, приходи. Хата наша первая с краю. Ты только приходи до солнца, рано. А то они, плотогоны, мало спят.
А где же эти Брусяны? спросил Володя.
Вот те! удивилась Фимка. Не знаешь, где Брусяны? А вот тут они, за низиной, и версты не будет. Идём, покажу.
И они вышли из сада на дорогу, и Фимка, протянув свою худую, длинную руку, показала в ту сторону, где совсем близко, через поле, стоял большой молчаливый лес.
И всю ночь, неизвестно почему, снилась Володе Фимка, которая, как и утром, насмешливо глядела своими серебристыми глазами прямо ему в лицо.
Проснулся он тоже рано и, стараясь не разбудить тётку, вылез через окно.
Он не взял с собой ни хлеба, ни мяса, а захватил только коробку бумажных пистонов и свой пистолет, с которым не расставался никогда.
Ещё дремали крыши и заборы, и под забором дремала трава. И никого не было кругом. Только белая лошадь паслась у ворот перед садом, точно каторжник бряцая своими железными путами.
Володя обошёл лошадь в страхе и посмотрел на небо.
Ни одна звезда не горела в нём, и нигде не видно было солнца. Но заря уже занялась, хотя свет её был ещё так слаб, что глаза у лошади казались фиолетовыми, как у безумной.
«Как рано, как рано!» подумал Володя, сжимая в кармане пистолет.
Он прошёл мимо сада и, оглянувшись назад, посмотрел на него.
Сад стоял весь свинцовый от обильной росы. Резкий ветерок свистел в ветвях высокой груши, и красная ленточка всё ещё висела на сучке. Она по-прежнему хлопала, вытягивалась, струилась, словно, как и Володя, собиралась отправиться в далёкий путь.
Оглянувшись на неё ещё раз, Володя двинулся по дороге в Брусяны.
И вскоре груша с ленточкой и весь сад скрылись за домами; исчез и город с рекой.
Перед Володей открылись в низине поля. Они дымились, точно горячий, политый водою пепел. А солнца всё не было видно. По дороге в город пробежала на рассвете собака. И на голом, только что вспаханном поле что-то блеснуло может быть, золото, или стекло, или капля росы, осевшей на холодный суглинок.
Но Володя шёл быстро, не останавливаясь.
«Как рано! снова подумал он. Москва ещё, наверное, спит».
Он представил себе, как спит Москва, спят будки с газированной водой, спят колонны Большого театра, и за этими мыслями не заметил, как внезапно встал перед ним из тумана лес и низкие избы лесной деревушки Брусяны.
Тонкие сосны росли у самых изб, и сквозь маленькие окна можно было видеть, как внутри, в избах, жарко пылают печи. Вся деревня дымилась, словно поле, которое Володя только что оставил позади.
«Как рано, как рано! подумал Володя в третий раз. И Фимка ещё, наверное, спит».
Он вошёл в избу, стоявшую первой с краю, и в удивлении остановился на пороге.
В избе уже никто не спал.
За столом сидела Фимка, держа в руке огромный ломоть хлеба, а Сергей Семёнович старик с чёрным лицом пил из большой кружки квас.
На столе стояла миска с горячей картошкой, и возле неё стопкой были сложены ложки. Но ложками никто не ел. Фимка брала из миски картошку, клала её перед собой на стол и ударом кулака раскалывала пополам. Потом ела, запивая из той же кружки квасом.
Вот и мальчик пришёл, сказала она деду, показав на Володю пальцем. Хочет на плотах покататься. Покатай его, дед, а?
Старик охотно ответил:
Отчего же, можно и покатать. Всё можно.