Их экипаж, который как феи думали, разбился в лесу о стволы и коряги, целый и невредимый стоял у ворот.
Да она в общем неплохая старушка, начала Айя и умолкла.
Больше о ведьме феи не говорили, молчаливо условившись ни вслух, ни в мыслях не вспоминать неприятное посещение.
О, как поздно, удивилась Флоринда, сверив ручные часы с солнечным маятником на главной городской площади. Пожалуй, лучше немножко повернуть время!
Феи разом подкрутили стрелки часов на три дня и вернули время назад, в самое утро дня рождения Русалочки.
Ну вот, Айя удовлетворенно откинулась на подушки, теперь мы не только попадем к началу праздника, но даже успеем заехать домой переодеться.
Все приключения и неприятности последних часов казались миражом в пустыне: были и нет. Айя размышляла о том, как обрадуется Русалочка ее подарку. Ревниво глянула на сестер что посоветовала ведьма им?
Сестры думали о том же, и ни одна из них не проговорилась. Снедаемые любопытством, феи на удивление скоро не прошло и суток были готовы отправиться в путь.
Даже замок, следивший за своими хозяйками с ревнивой любовью, так и не догадался, чем кончился их визит к тетушке. Впрочем, кое-что все же случилось: феи, не сговариваясь, отправились на второй этаж, где разместилась фамильная галерея. И содрав кусок холста с безобразной старухой, скрутили его и отнесли на чердак.
Тараканы и пауки вот уж, право, лучшие для тебя соседи, напутствовала Айя сверток.
Феи выехали ко дворцу новорожденной под вечер и уже не застали толпу у ворот. Застали лишь няньку Секлесту. Настояли перенести новорожденную во дворец, как ни ворчала старуха.
Не пристало царской дочери жить в неказистой беседке! уверяла Флоринда.
А Айя с простительной юности дерзостью прижала Русалочку к себе и не отпускала, пока не опустила в серебряную колыбельку во дворце.
Детская дышала теплом и уютом. Мягкие кремовые краски и море живых цветов. Богатство обитых гобеленами стен с причудливыми сценами. Голубое и золотое сочетание, достойное королей и поэтов. Тут и там мягкие ковры манили прилечь и отдохнуть. Резное бюро красного дерева скромно дожидалось той поры, когда Русалочка вырастет и на пергаменте с вензелем принцессы напишет первую любовную записку.
Колонны поддерживали мраморный свод. Над колыбелью, расписанной лучшими художниками морского царства, летели амуры в кайме из розовых гирлянд. Охотники, натянув тетиву, подстерегали осторожного оленя. Но лучше всех был триптих на стене, выписанный черной тушью. Штриховка позволяла угадывать, но никак не рассмотреть рисунок. В первой части у мозаичного окна с красным яблоком в руке стоял ребенок девочка лет десяти-двенадцати. За окном простирался туманный осенний сад. А нежно-желтые тени твердили, что в доме тепло и ребенок любим. В середине триптиха тот же ребенок, но уже девушка-подросток, сидит на берегу пруда. И снова осень, точно художник, снедаемый смутной тоской, предпочел всем другим пору тлена
и увядания. Хоть девушка и грустна, во всем ее облике страстное стремление к счастью.
Глаза ее устремлены вдаль, на губах, кажется, застыли слова: «Пора! Пора! Время лететь!»
Завершал триптих портрет: бледный овал и белокурые коконы, безвольно опущенные руки, белые на фоне синего бархата платья. Раскрытая книга и оплывшая свеча. Молодая женщина на минутку оторвалась от чтения, чтобы улыбнуться кому-то.
Верхний мир? удивилась Лона.
Секлеста, поджала губы. Она ни за что не хотела признаться, что именно триптих заставил ее унести из детской принцессу. Что за блажь взбрела в голову морскому владыке? Разве может жить ребенок в окружении врагов подводного мира?!
Русалочку куда больше привлекала бутылочка с теплым молоком, нежели живопись неизвестного мастера. Люди на картине пугали саму старуху. Что-то опасно-привлекательное таилось в этой женщине, в ее неведомом пути от детства к зрелости.
Небо расцветила шипящая и стреляющая искрами шутиха. Презрев запреты Нептуна, в парке у дворца Русалочки вовсю веселились те, кого Нептун не взял с собой в янтарный дворец.
Феи разрывались между двумя желаниями: получше рассмотреть новорожденную и потанцевать. Поминутно то одна, то другая вылетали в окно детской, парили над праздником в парке и тут же возвращались.
Никто не приметил, как ко входу подлетела тройка черных коней, и огромная женщина, закутанная в иссиня-черное кимоно, выскользнула из экипажа и спряталась у стены, где кустарник и тени были гуще всего.
В детской что-то неуловимо изменилось. Феи зябко поежились.
Кажется, погода портится, заметила Айя, море потемнело, стало совсем свинцовым.
Секлеста выжидала, когда гостьи уйдут. Ей нелегко пришлось во всей этой суматохе. Заломило поясницу. Подводное царство, конечно, благословенное место, однако за вечную сырость приходится расплачиваться.
Флоринда приподняла кисею. Мерцающая ткань, пологом прикрывавшего колыбель, заискрилась. Феи обступили Русалочку раскрасневшиеся и торжественные. В тринадцатый раз феи Голубого замка стояли вокруг колыбели дочери морского царя. И всякий раз волновались.
Русалочка проснулась. Феи улыбкой осветили лицо малышки. В детской сразу стало светлей. Секлеста успокоилась. Где-то там, за окнами, стонали ветры, хмурилось небо. Но феи окружили Русалочку покоем.