Беспокоитесь за дочь свою, не так ли?
Я знал, что Суворов очень волновался за судьбу дочери. Это единственный его ребенок, из тех, кого он признаёт. Есть ещё сын, но в его отцовстве полководец сомневается.
Так или иначе, я хотел бы помочь ему, только вот не знаю, пока, как. Ещё и согласится ли этот гордый человек принять мою помощь?
Я тут наслышан про ваше затруднение с назначением дочери вашей, Александр Васильевич, и думаю что знаю, как решить это дело. Вас ведь смущает, что Наталья Александровна будет вынуждена ночевать в покоях государыни императрицы? На самом деле не думаю, что здесь есть хоть какая-то опасность
На лице Суворова при этих словах проявилась упрямая непреклонность. Наверное, с таким вот выражением лица шёл на костёр прототоп Аввакум, умереть за право налагать на себя двоеперстное крестное знамение.
но всё равно непременно вам помогу!
Итак, с бедою этою надо было идти к кому-то очень близкому к Екатерине, кто знает, как с нею об этом поговорить. Мне на этот щепетильный предмет разговаривать было противопоказано: во-первых, было бы очень странно, если бы я, отрок двенадцати лет, завел бы разговор о судьбах камер-фрейлин императрицы. Она, пожалуй, увидала бы тут чьи-то влияния, насторожилась и начала разнюхивать, что за крыса залезла в покои её дорогого Сашеньки, да так глубоко, что заставляет отрока ходатайствовать в делах, совершенно его не касающихся. Нет, нужна была женщина, которой Екатерина доверяет, а таковых было ровно две штуки: Перекусихина и Протасова. Поговорить с ними я мог, но в обоих случаях были затруднения.
Мария Саввишна, безусловно, добрая душа; но застать её для конфиденциального разговора было не так просто, да к тому же она могла по простоте душевной передать бабушке наш разговор, чего мне крайне не хотелось. Протасова была похитрее, но наверняка разболтала бы всё Александру Яковлевичу, а тот начнёт свои нравоучения; да и не факт, что эта стервозная дама помогла бы мне. В общем, дилемма!
Пораскинув мозгами, я, однако, смекнул, что, когда Екатерина занята государственными делами, и камер-фрейлина, и статс-дама находятся явно не при ней. И сразу после
еде. Восьмерка лошадей споро тянула тяжелую, громоздкую карету по запылённой, извивающейся, словно ручей, дороге. Все располагает к хорошему настроению: дети выспались, король был больше обычного оживлен. Все бойко подшучивали над ролями, которые приходится играть беглецам: госпожа де Турзель теперь знатная русская дама мадам де Корф, королева мадам Рошет, гувернантка ее детей, король в ливрее лакея дворецкий Дюран, мадам Елизавета камеристка, а дофин превратился в девочку. В сущности, в этой удобной карете августейшая семья чувствовала себя свободнее, а члены её ближе друг другу, нежели дома, во дворце, под неусыпным наблюдением многочисленной прислуги и шестисот национальных гвардейцев. Вот уже заявляет о себе верный друг Людовика XVI никогда не покидающий его аппетит. Извлекаются обильные припасы, едят вдоволь, на серебряном сервизе, из окон кареты летят куриные кости, пустые винные бутылки; не забывают и славных лейб-гвардейцев. Дети, в восторге от приключения, играли на полу кареты; королева весело болтала со всеми, король достал карту и с большим интересом следил за маршрутом от села к селу, от деревушки к деревушке. На почтовых станциях никто не интересовался паспортом баронессы Корф, в сердцах беглецов росла надежда на успех.
Преисполненные надежд, беглецы въехали на станцию, где их должен был ожидать герцог Шуазель со своими гусарами. Королевская чета уже предвкушала, что уже вскоре будет покончено со всяким притворством и обманом, можно будет отбросить шляпу лакея, порвать фальшивые паспорта, услышать наконец «Vive le Roy! Vive la Reine!». Полные нетерпения, защищая глаза ладонью от заходящего солнца, напряженно всматривались они вдаль, чтобы издали увидеть блеск гусарских сабель.
Напрасно. Вместо эскадрона появился один-единственный всадник, сообщивший, что никаких гусар тут нет.
Хорошее настроение беглецов немедленно испарилось. Что-то тут неладно! К тому же темнеет, близится ночь. Очень страшно было ехать снова вперед, в неизвестность. Но пути назад нет, остановиться тоже нельзя, у беглецов одна лишь дорога дальше и дальше. Королева мужественно утешала своих спутников, уверяя, что в Сент-Менегу, всего в двух часах езды отсюда, стоят драгуны, и уж там-то они будут в безопасности.
Эти два часа длились дольше, чем целый день. Но еще одна неожиданность: и в Сент-Менегу не оказалось эскорта! Их встретил лишь командир драгун, оставленный своими солдатами. Его кавалеристы долго ждали, сидя в придорожных трактирах; там они, само собой, напились, стали шуметь, да так, что подняли на ноги все население городка. Когда командир сообразил, что разумнее вывести солдат из городка, и дожидаться в стороне от дороги, было уже поздно пьяные солдаты оказались полностью «распропагандированы» горожанами.
Наконец пышная карета, запряженная аж восьмеркой лошадей, оказалась в поле зрения горожан, и так уже наэлектризованных чередой странных событий, происходящих последние сутки в городе. И случилось неизбежное некий Друэ, сын местного почтмейстера, член Клуба якобинцев и ярый республиканец, обратил внимание на странный экипаж. Немедленно распространяется слух то ли пришло сообщение из Шалона, то ли подсказал инстинкт народа, что в карете была королевская семья. Все приходят в движение; командир драгун быстро понимает нависшую опасность и хочет выслать эскортом своих солдат вслед беглецам, но уже поздно: хорошо подогретые вином драгуны уже братались с народом, не слушая команд офицеров. Кое-кто из решительных молодых людей поднялся на колокольню и начал бить тревогу, и в этой суматохе сынок почтмейстера Друэ дал указание двум приятелям немедленно седлать коней и кратчайшим путем скакать галопом в Варенн. Опередив тяжелую карету, там можно будет спокойно и обстоятельно побеседовать с этими подозрительными пассажирами, и, если в ней и в самом деле король, то сам Бог не спасет его!