Ты был следопытом! выпалил девичий голос.
Все обернулись на дерзкую. То была Искра, белокурая дочь рыбака Сияна. Подавшись вперед, она жадно смотрела на старика горящим взглядом. На щеках ее пылал румянец, а в распахнутых глазах танцевали крохотные льдинки.
Я не Отец, я простой разведчик, усмехнулся старик. Лишь тот достоин зваться Отцом, кто родился в семье Отца. Не загонщик, не кузнец, не гончар, не каменотес, но только сын Отца и дочь Отца. Так повелось с тех пор, когда первые Отцы ходили по тундре, пророчествуя о Боге. Их избрал Огонь, дабы открыть людям глаза на истину. В их жилах течет особая кровь, напитанная чистотой верхнего неба и свежестью пещерных родников. Передавая эту кровь потомкам, они хранят тлеющее пламя веры, оберегая его от покушений мрака и холода
Он поворошил в костре железной палкой с костяной рукояткой, и Огонь очнулся от дремоты, окатил собравшихся жаром, заплясал на угольях. Залоснились багрянцем лица ребятни, добрый бог засиял в их глазах крохотными льдинками, и необычайное благоговение охватило всех, будто здесь и сейчас они узрели Дарующего жизнь.
Но кто-то кажется, Сполох вопросил некстати: «А кто же тогда колдун? Может, он тоже Отец, только со злой кровью?». И трепет развеялся, сменившись отвращением.
Старик задумчиво поковырялся в ухе и спросил:
А видел ли кто детей у колдуна? Знает ли кто его жену?
Он помолчал, обводя слушателей взглядом бесцветных ввалившихся глаз. Те молчали. И тогда Пламяслав сказал, подняв заскорузлый палец:
Лед, давший ему могущество, сделал его одиноким. Хочет ли кто такой участи?
И все сжались, устрашенные жуткой карой. Одиночество незавидная участь. Даже для колдуна.
Старику была дана долгая жизнь и хорошая память. Волею Огня он застал время, когда люди еще ходили на тюленей. Он знал старые заговоры и непонятные слова, помнил древних Отцов и прежних вождей, он умел делать из веток зверей и птиц. Вечерами он приносил их в жилище, и они оживали: урчал медведь, наевшись свежих ягод, кричали казарки, высматривая место для гнезда, пели суслики, призывая подруг, билась в тенетах селедка. А еще он видел черных пришельцев.
Вдруг чей-то далекий возглас отвлек Головню от воспоминаний. «Эге-ге-ге-гей!», разносилось над тундрой. Кричавший виднелся на самом окоеме, его фигура четко вырисовывалась в окружении серого неба угольная черточка на меловой стене. Головня хотел было крикнуть в ответ, но осекся. Вдруг это колдун? Прихвостень Льда горазд на всякие хитрости. Ему подделать голос раз плюнуть.
Подождав немного, он в сомнении окинул взором притихшую, затаившуюся тундру, быстро проговорил про себя молитву. Потом собрался с духом и завопил в ответ:
Эге-ге-геееей!
И тут же в ответ раздалось:
Сюдааа! Сюдаа!
Человек махал ему рукой.
Обрадованный, Головня запрыгнул на лошадь (та аж присела, бедолага) и ударил ее пятками по бокам.
Вперед, родимая. Кажись, нашли своих.
Он не ошибся. Вождь, Сполох и Пламяслав расположились в ложбине, заросшей по склонам стлаником и кустами голубики с засохшими, сморщенными ягодками. Пока старшие разводили костер, вычернив проплешину среди сугробов, сын вождя забрался на зеленый от лишайников валун, нависший над склоном, и вертел башкой в бахромчатом колпаке, похожий на суслика, высматривающего опасность.
Головня слез с кобылы, осторожно свел ее, хрустя веточками стланика, вниз по склону.
А остальные где?
Вождь хмуро глянул на него. Не отвечая, спросил:
Куда ламанулся-то?
Все ж струхнули. Не один я.
Вождь смерил его тяжелым взглядом.
Ладно, бери снежака, и за дело.
Снежаком назывался широкий, длинный нож. Им резали снег, чтобы ставить
жилище.
Головня отошел к лошади, поскидывал с нее тюки, навешанные с боков, отцепил от седла кожаный чехол с ножом. Сунув руку в один из мешков, вытащил немного старого прелого сена, кинул на снег, чтобы кобыла поела. Много давать опасался, чтобы не было опоя. «Сытый ездок и голодная лошадь хорошая пара», так говорили в общине.
У костра переговаривались вождь и Пламяслав.
Слышь, дед, а может, это пришелец твой был?
Старик ответил, почесав клочковатую бороденку:
Те черные были. А этот, вроде, нет.
Чего ж удирал тогда?
Не знаю. Чувство какое-то вроде наваждения. Морок. Духи смутили.
Головня отошел на несколько шагов в сторонку, начал тыкать ножом в сугробы, подыскивая хороший снег: чтобы не был жестким, ломающимся в руках, и мягким, прилипающим к ладоням нужен был только глубокий и ровный снизу доверху.
Невдалеке бродили лошади, рыли копытами сугробы, возили мордами по бурому, почти коричневому в сумерках, мху. Наверху, над склоном ложбины, все так же торчал Сполох, крутил головой, наблюдал за тундрой. Скосил глаза на Головню и ухмыльнулся. Сказал, присев на корточки:
Удрал сам виноват, земля мне в ноздри. Надо было отца моего слушать. Он же вас, дураков, хотел остановить, орал вам эх.
Головня отвернулся, не желая этого слушать.
Вождь сказал старику:
А пойдем глянем. Он же тела волков не увез, бросил как есть.
А пойдем!
Сполох заволновался, спрыгнул с валуна, закосолапил к ним, проваливаясь в снегу.