Вадим Волобуев Боги грядущего
Ездовые собаки его заходились лаем чихвостили волков, шедших с подветренной стороны: серые спины хищников так и мелькали меж сугробов. В небе разливалось сияние: колыхались, выгибаясь, разноцветные сполохи, растекались молочные потоки, загоралась багровая заря.
Человечек опустил правый локоть, потом снова завел руку за спину. Один из волков вдруг подпрыгнул, вскинув передние лапы, и хряпнулся в сугроб. Остальные прыснули в стороны, рассыпались полукругом, заметались суматошно.
Эк! крякнул Сполох. Ловко он его!
Незнакомец прикоснулся кончиками пальцев к правому уху, вытянул вперед левую руку и еще один волк, задрав лапы, зарылся в снег.
Аааааааааааа! вдруг заорал Огонек. Сорвавшись с места, он запрыгнул в сани, ударил остолом собак и принялся суетливо разворачивать упряжку, шаря вокруг обезумевшим взглядом.
Старик Пламяслав потянул правый повод, пятками понукая лошадь, замахал рукой, отводя порчу. Просипел неистово:
Великий Огонь, спаси и сохрани! Отведи злые чары и всякую нечисть, избавь от наветов и сглаза, будь нам отцом и матерью! Великий Огонь, не оставь заботой
Головня, перепугавшись, поднял лошадь на дыбы, ухватился за плеть, висевшую на запястье, хлестанул по мохнатому боку.
Пошла, пошла, родимая! Выноси!
Взметнув белую порошу, лошадь помчалась прочь подальше от страшного места, где чародей крушил заклятьями волков. Духи снега и мороза ударили Головне в лицо, студеная серая мгла сомкнулась перед глазами, крылатые демоны замелькали вокруг. Загонщик прижался к холодной шерстистой шее кобылы и крепко сжал поводья, напрочь забыв о товарищах и о деле, ради которого оказался посреди тундры. Все его мысли теперь были лишь о спасении.
А сзади, словно глас с небес, доносилось:
От болезни и порчи, от недобрых людей, от искушения и коварства спаси и сохрани!
Снежная пыль вдруг извергла из своей утробы Сполоха на белоглазой кобыле. Сын вождя лихо натянул поводья и грянул, полный лихорадочного восторга:
Чтоб мне провалиться, хо-хо, если мы не встретили колдуна!
И тут же пропал в серой мгле.
Устрашенные, они разбегались как зайцы. Злобный бог разметал их по тундре, расшвырял кого куда, окружив своими коварными приспешниками духами тьмы и холода. Черные демоны закрыли небо не осталось ни просвета, ни трещины. Надвинулись сумерки время злобного Льда.
Головня устал нахлестывать лошадь и остановился, озираясь. Кобыла потянулась было носом к снегу, распаренная, жаждущая влаги, но седок взнуздал ее, похлопал по мокрой шее не хватало еще застудить животину. Вокруг не было ни единой души: ни колдуна, ни волков, ни родичей. Одна лишь снежная равнина и едва заметные холмы вдалеке.
Слова заговора сами полились из уст:
От сглаза и порчи, от наветов и обмана От демонов болезней и страха спаси и сохрани. Спаси и сохрани
Он привстал на стременах, посмотрел вдаль, шмыгнув носом. Из головы все не выходили волки, сраженные неведомой силой. Силен колдун!
Подраспахнув меховик, Головня нащупал старый материн оберег скукоженный черный комочек, весь в царапинах, твердый как камень. Опасливо зыркнув туда-сюда, приложился губами.
Колючий морозный воздух хватал за щеки, ел глаза. Повсюду, куда ни кинь взгляд, однообразные снежные бугры, словно застывшая рябь на воде.
Головня соскочил с лошади, взял ее под уздцы, крикнул что есть силы:
Эй, люди! Слышит меня кто?
Тишина.
Вот же досада! Один посреди тундры хуже не придумаешь. Не место здесь лесовику, в этом проклятом месте, среди вздыхающих камней и носящихся повсюду духов смерти. Да и зверолюди опять же Наткнешься на них поминай как звали. Сожрут в один миг.
Головня постоял, всматриваясь в полумрак, сокрушенно покачал головой. Что же делать? Придется возвращаться. Авось колдун уже ушел. Где еще искать своих?
Он вздохнул и повел усталую, кротко моргающую кобылу. А чтобы тишина не давила на уши, принялся рассуждать вслух:
Может, не колдун это был, а? Может, ошиблись мы? Демоны водят, без них тут не обошлось. Сначала гололедица, потом коров обрюхатели, теперь вот это Огонек, сволочь, сбил с панталыку. Да и Пламяслав подкачал Эх, старик! Не тот ты стал. Дурной, взбалмошный, пугливый. Я-то тебя другим
помню. Совсем другим.
Вспомнилось Головне, как много зим назад Пламяслав рассказывал им, совсем еще зеленым, об этом колдуне. Было это в становище, старик сидел у очага и, вырезая из лиственничной ветви ложку, разглагольствовал перед собравшейся ребятней. На угольях мерцала синеватая слизь огня, по устланному старыми шкурами полу скользили осторожные тени, а на ворсистых стенах плясали духи. Как же уютно было там, в стариковской шкурнице, когда снаружи крутились черные демоны и выли люто замерзавшие волки!
Старик толковал об устройстве жизни. Он говорил: род подобен упряжке. Загонщики в нем лошади, а бабы и дети поклажа. Вождь это тот, кто направляет общину, подобно вознице. А еще есть следопыт, указующий путь: он обвязывает себя сухой жилой и идет впереди, проверяя прочность наста. Без следопыта род бессилен, он точно слепец, бредущий по тундре. Следопыт это Отец