Так горело и в его груди. Но он обязан был тут присутствовать.
В последний раз должен был это сделать. Для себя, для людей, для Андронати, которого в таборе очень уважали.
Вдруг все задвигались.
Андронати в последний раз обходит круг и угощает, не жалея вина, почти каждому переливает через край, а потом берется за скрипку.
И вот он стоит посреди них.
Люди! восклицает он. Цимбалы, свирели в руки, а кто со мной, то и скрипку. Мавра! повернулся он к шатру, где была его дочь. Мавра! Прощайся с Раду. Завтра в эту пору ты не будешь нашей, и провел смычком по струнам. Потом склонил низко голову над скрипкой, будто уловил идущий изнутри ее голос, дающий ему какое-то особое тайное повеление, и заиграл.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Исходил жалостью.
Плакали скрипки, звенели цимбалы, трепетали звуки свирелей, а над всем этим властвовала одна-единственная струна скрипки Андронати. О, эта скрипка! Стонала, плакала человеческим голосом, разливалась печалью, разрывалась от рыданий и все о Мавре и о Раду рассказывала.
И снова жалоба...
Будто жаловалась нежная пчелка, трепетала; металась, впивалась в сердце, вызывая грусть и тоску, и расплывалась горем.
Андронати играл дойну.
Мавра! вскрикивал он в отчаянии время от времени, сам не свой от страшного горя, и притопывал ногой. Мавра! Он играл, раскачиваясь всем телом, как безумный. Мавра! Твой отец играет... Андронати играет для тебя в последний раз среди своих; завтра, может, ты уж не услышишь! Мавра!
Раду лежал, уткнувшись лицом в землю, охваченный только одним чувством. Изменила ему. Изменила, и он не прикоснется больше к ней, разве что в гневе. Убьет! Иначе он не может, такое уж у него сердце. Не может. Не может. Голос
скрипки, казалось, пронизывал его душу, истерзанную болью и алчущую мести, и, как оса, опять и опять впивался в нее, бередил рану. «Белого ребенка родила, от чужака, чужого мужчины». Стоном исходила скрипка, плакали цимбалы: «Чужака какого-то...» И от этих мыслей, от этого чувства муки и ревности он, казалось, сходил с ума. «Белого ребенка... на третьем году после замужества... Мав-ра! Будь ты проклята за свою измену, пусть все горе падет на твою голову!»
Полная луна засияла из-за высокой, покрытой лесом горы и не двигалась с места.
Раду! словно голос Мавры донесся вдруг к нему, и разбитая скрипка Андронати очутилась возле его головы. Раду!
Он вздрогнул, когда рядом с ним на землю повалился Андронати.
Мавра, Ма-в-ра! Мы прощаемся с тобой навеки, на... веки, стонал он и просил после длительного молчания: Спите, люди, спите. Эту ночь еще проведем вместе, а завтра сами прикончите ее, кто хочет. Кто взял червонцы, пусть тот возьмет и ее душу или ее самоё. Не так ли, Раду?
Так, послышался сухой ответ вожака.
А потом обратно в Пусту в широкую, бескрайнюю степь.
Ух-га, Пуста! ух-га! ухал неистовым голосом музыкант. А сегодня спите пока. И с вами со всеми старый Андронати.
Он сел, подобрав под себя ноги, запустил пальцы в волосы и горько зарыдал. Выхода не было, он должен был разлучиться со своей Маврой. Измена, особенно измена женщины, а тем более жены вожака, неизбежно влекла за собой кару. Он лучше других понимал вину дочери и вот сейчас ее последняя ночь среди них, цыган. «Спите, люди!.. просил, молил он. Спи, Раду. Смотрите! Все вокруг затихло. Коли уж так суждено, пускай сбудется. Месяц всему свидетель; братец-месяц, что нас никогда не покидает. Спите, люди, спи, Мавра, спи, Раду, молодой, осиротелый атаман-рай. Вы мои дети. Молчите все, пусть она среди нас в последний раз хорошо выспится. Спите. Спи, Мавра... спи, Раду. Нас только Пуста ждет... Широкая, глухая степь. Тсс... Тс... спите... Мавра... спит... тсс... спите...
Все стихло...
Спали.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Был первый час этой же ночи, когда молодая красивая жена атамана Раду Мавра со своим белым сыном навеки покидала его шатер и сходила с его пути.
Цыгане и Раду спали как убитые, и только двое кошачьими движениями выползли из кучи спящих. Это был старый Андронати и его верный друг музыкант-цимбалист, который никогда с ним не разлучался. Оба они заранее уговорились не пить столько, сколько другие, а когда все уснут вынести Мавру из шатра вместе с ребенком и таким образом вырвать ее из рук Раду, спасти от смерти или по меньшей мере от увечья. Приговоры цыганских старейшин бывали подчас ужасны, и поэтому они решили, не посвящая никого в свою тайну, еще до истечения четырех дней унести Мавру из табора и спасти ее от беды или смерти. А вне табора, считали они, Мавра будет спасена. Она умна и хитра и, конечно, устроит свою жизнь, до тех пор пока они снова когда-нибудь встретятся. Ее ребенка Андронати подкинет какому-нибудь бездетному богачу... где-нибудь вон там, в одном из сёл за горой Чабаницей, и все будет хорошо. Лучше так, чем погибать или остаться калекой на всю жизнь. Раду любил иногда мстить своим врагам, нанося им увечья, этого-то и боялся старый музыкант.
И, когда все заснули крепким сном от напитка, Андронати заправил его сонным зельем, которое искал два дня в горах, они с товарищем вынесли Мавру и ребенка из шатра.