Глебов подумал, взялся за карандаш. Остановился, спросил коротко:
Институт? Факультет? Курс?
Отложил карандаш в сторону.
Нечего воспитывать бездельников! Студенты третьего курса механического факультета должны уметь проектировать. Когда нужно будет ругать очередную конструкцию, зовите меня. Договорились? Он встал.
Погоди, остановил Смолин. Конструкцию мы в конце концов отработаем, дело поправимое. Важно другое перекись. Откуда её брать?
Мы молчали это был самый острый вопрос. Пять лет назад все казалось ясным: перекись получают в парикмахерской или в аптеке. Но теперь ответить так можно было лишь в шутку. Чтобы предложенный нами аппарат стал широко применяться в водолазном деле, нужны десятки, даже сотни тонн перекиси. И не 33-процентной пергидроли, которую продают в аптеках, а настоящей, 80 90-процентной перекиси.
Может, для опытов сойдёт пергидроль? неуверенно спросил я.
На первый случай, пожалуй, кивнул Смолин. Но этими опытами мы никого ни в чём не убедим. Эксперты, а это народ ехидный, сейчас же спросят: «Что, собственно, вы хотите доказать? Что перекись разлагается? Или что при этом выделяется кислород? Ах, какое открытие! Нет, вы нам покажите, что 80-процентную перекись можно хранить, что с ней безопасно работать» Вот ведь они, черти, что скажут.
Но разве нельзя достать восьмидесятипроцентную? Гена показал на журнал.
Смолин быстро взглянул на него, хмыкнул.
А вам известно, где эту перекись применяют?
Мы честно сказали, что нет. В статье об этом говорилось глухо. Сергей Петрович подумал, махнул рукой.
Ладно. Особого секрета тут нет. Перекись такой концентрации немцы использовали в военных самолётах, в ракетах типа «Фау», в подводных лодках. К концу войны они постарались уничтожить все материалы. Ясно?
А у нас в стране?
Не знаю, усмехнулся Смолин. Встал, прошёлся по комнате. Допустим, немного мы достанем. Но ведь дело не в этом. Верьте моему опыту: всё упрётся в перекись. Будет перекись будет скафандр, нет значит, нет А предложение в Комитет мы пошлём. Отчего же не послать? И авторского свидетельства, наверное, добьёмся. Кто знает, что будет лет через десять?
Это уже слова утешения. Он по-прежнему говорит энергично, уверенно. Однако я чувствую: внутренне он погас. Предложение, которое через десять лет, да и то, может быть Нет, это его не интересует.
Надо что-то возразить.
Конечно, перекись очень важна, мямлю я. Мы много думали
Он вежливо слушает, безразлично кивает. Данил Данилович снова встал, собирается уходить. Конечно, у него есть дела поважнее наших. Сейчас мы попрощаемся. С изобретательством, с этим Отделом, с людьми. Всё. И вдруг
Недавно мы разработали новый способ получения перекиси. Высококонцентрированной.
Смолин вскидывается, как на пружинах. Данил Данилович, наоборот, садится, готовясь слушать. Вижу бешеные глаза Гены. Но уже поздно: эти дикие слова сказал я.
Предложение с собой? спрашивает Смолин.
Нет, оно ещё не совсем тяну я, описано
Когда?
Через три через пять (Смолин вскидывает брови). Да-да, через три дня.
Хорошо, жду. Он перелистывает календарь и красным карандашом отчёркивает дату: 10 октября 1947 года.
Мы прощаемся. Я долго жму твёрдую капитанскую руку. Теперь точно эта встреча первая и последняя. Больше мы сюда не придём.
Широкое асфальтированное шоссе медленно ползёт вниз. Из нагорной части, где лежит порт, мы спускаемся в город. Идём медленно. Обгоняя нас, навстречу машинам мчатся жёлтые листья
Я упорно смотрю под ноги. И всё равно вижу лицо Гены. Неприятное лицо.
Мог хотя бы посоветоваться, бросает он. Голос у него хрустящий, ломкий, то ли от обиды, то ли от злости.
Что за чепуху он говорит? Когда было советоваться, если всё решали секунды. Да и для меня самого это было неожиданно. Сорвалось с языка, и всё. Уж очень не хотелось мне навсегда
прощаться с капитаном, с Данил Даниловичем. Даже с девушками.
Спрашиваю:
О чём ты говоришь?
Я говорю о том (почему-то вспоминаю: в грамматике такой ответ называется полным), что ты мог бы предупредить меня
Но о чём?
О том, что ты разработал способ получения
Ты ошалел! Ничего я не разработал.
А как?!
А так. Нет, и всё.
Но ведь через три дня
Мы просто не придём.
Подожди, я не понимаю. Значит, у тебя ничего нет? И ты просто сказал то есть соврал?
Да, если тебе угодно, соврал.
Но ведь ты сумасшедший! с искренним ужасом воскликнул Гена.
Хорошо, сумасшедший.
Он посмотрел на меня, однако больше ничего не сказал. Всю дорогу шёл, покачивая головой и что-то бормоча про себя. Он разозлился не так сильно, как я ожидал. Похоже, ему было бы обиднее, если бы я действительно изобрёл этот способ и скрыл от него.
Так не годится, решительно объявил Гена у самого моего дома.
Конечно. А что делать?
Надо завтра же пойти и признаться или
Об этом даже подумать было страшно! Я мгновенно ухватился за «или».
Или?..
Гена сказал просто:
За три дня изобрести новый способ.
С трудом вспоминаю эти дни, они прошли как в кошмаре. Столик в Публичной библиотеке, сплошь заваленный книгами. Лестница, где мы обменивались идеями (каждый, кто занимался в старом здании бакинской «Публички», знает эту лестницу). Стрелки часов, стремительно бегущие по кругу. Пожалуй, только это и осталось.