Финни лазает по деревьям, как обезьяна, сказал Роберт. Ситон. У него очень сильные предплечья, полагаю, вы обратили на это внимание, когда он прислуживал за столом.
Не зная, что ответить, я попросил показать мне маслобойню. Она располагалась последней в ряду построек рядом со старым амбаром. Затраты на ее устройство были невелики. Сепаратор, пастеризатор, рефрижератор, формы для сыра, сушилка все блестящее и чистое. Окна подняты высоко, пол и стены облицованы кафелем, хороший сток, все помещение легко вымыть водой из шланга. Роберт Ситон с воодушевлением стал рассказывать обо всех этих достоинствах своей маслобойни, а затем опять погрузился в своеобразное состояние общительной отрешенности. Думаю, он не может надолго отвлечься от эпической поэмы. Хотя должен сказать, что Великая Война это весьма необычная тема для Роберта Ситона.
Мы еще долго бродили без всякой цели. Он показывал мне хорошо оборудованную столярную мастерскую и некоторые незаконченные
предметы мебели, сделанные им самим. Я замечаю на них толстый слой пыли. Мне вновь кажется, что Ситон похож на единственного отпрыска богатых родителей, у которого есть любые доступные за деньги игрушки, но все они ему уже наскучили. Увидев прекрасный образец резьбы по дереву, лежавший на скамье, я спрашиваю, его ли это работа.
Нет, Мары Торренс. У нее талант, не правда ли?
Приглядевшись получше, я замираю на месте: в гуще листвы и плодов как продолжение растительного орнамента возникает сцена с обнаженным Приапом, которая меня шокирует. Но что потрясает больше всего, так это его бородатое лицо: хотя и в уменьшенном изображении, оно имеет явно портретное сходство не с кем иным, как с поэтом Ситоном. Я невольно взглянул на Роберта. Он уверенно встретил мой взгляд. Глубокая печаль, всегда таящаяся в глазах поэта, разлилась по его лицу. Он сказал:
Это нечто вроде самолечения, знаете ли.
Я, конечно, ничего не знал. Но в Ситоне чувствовалось какое-то величие, которое не позволяло даже мне, с моим чрезмерным любопытством, совать нос в его дела.
Вскоре он ушел, предоставив гостя самому себе. Прежде чем присоединиться к остальным, я решил осмотреть цветник и направился мимо амбара по тропе, обсаженной ирландским тисом вперемежку с розами, к летнему домику в дальнем конце сада. Задняя часть домика обращена к тропе. Внутри раздаются голоса. Я слишком долго подавлял любопытство и не могу теперь не прислушаться. Голос Лайонела Ситона и еще женский, мне незнакомый, спокойный, сиплый и злорадный (не могу подобрать другого слова).
Неизвестный голос:
Так ты готов сделать для меня все, что угодно, дорогой Лайонел? Да? Ты это имеешь в виду?
Лайонел Ситон:
Я знаю, чего хочу.
Неизвестный голос:
О да. Меня надо окультурить, как будто я болото или что-нибудь подобное. Ну а если я не хочу окультуриваться?
Лайонел Ситон:
Ты вполне довольна собой, не правда ли?
Неизвестный голос:
У меня бывают счастливые минуты. Что еще нужно человеку?
Лайонел Ситон:
Очень многое, моя дорогая. И ты знаешь это. Любовь, замужество, дети. Нормальная жизнь.
Неизвестный голос:
Как скучно слышать это из твоих уст.
Лайонел Ситон:
Я достаточно всего нагляделся за последние пять лет. Мне нужно утром надеть свой котелок, успеть на поезд в восемь тридцать, а вечером в шлепанцах сидеть у камина.
Неизвестный голос:
Кто тебе может помешать иметь все это? Только мне неинтересны ты и твои мечты о тоскливой семейной жизни. Нет, я хочу произвести сенсацию прежде, чем отправлюсь на тот свет. Я
Лайонел Ситон:
Сенсацию! Из ничего. Это все, что ты Нет, моя дорогая девочка. Я весьма хорош в ближнем бою, без применения оружия, так что можешь спрятать свои длинные красные ногти.
Неизвестный голос:
Ну вот ты не так скучен Давай продолжай меня перевоспитывать Вперед, мой маленький арнхеймский герой, смелей!
Я полагаю, что пора ретироваться. Ну и ну! Дама воплощенный кошмар, как сказал бы мой дорогой друг, суперинтендант Блаунт. Но, думаю, ей встретился достойный партнер.
Часом позже мы сидим в тени одного из огромных деревьев. Она пересекает лужайку по направлению к нам, рядом с ней идет большой, неуклюжий, весьма неопрятного вида человек. Меня знакомят с Реннелом Торренсом и его дочерью Марой. Едва она открывает рот, узнаю голос в летнем домике. Черные гладкие волосы (почему все женщины, связанные с искусством, выглядят так, словно они вылили себе на голову ведро лака и забыли причесаться?), гладкая белая кожа цвета магнолии, нервные пальцы (заядлая курильщица? склонна к алкоголизму?), глаза чуть навыкате.
Она довольно долго изучает меня, уже отвернувшись, я чувствую на лице ее взгляд. За чаем Мара и Лайонел явно избегают смотреть друг на друга. Зато миссис Ситон, как мне кажется, глядит за ними в оба. За столом чувствуется атмосфера некоторой стесненности. Реннел Торренс резко высказывается о модных современных английских художниках Мэтью Смите, Сазерленде, Хитгенсе, Кристофере Вуде, Френсисе Ходжкине. Достается всем, независимо от пола и возраста. Надо отбросить французское влияние и вернуться к Сэмюелю Палмеру! Раздражительный субъект этот Торренс и, видимо, неудавшийся художник. Но в его речи есть некоторое изящество. Минут через десять или около того он заметил мое присутствие и спросил, чем интересуется уважаемый гость.