Финни выдающаяся личность. Настоящий шут.
Вы имеете в виду шекспировский? К счастью, я уловил, как были произнесены эти слова.
Да, в том, что он говорит, много мудрого, не правда ли, Роберт? Хотя гости всегда поначалу смущают его.
И тогда он упорствует в своей глупости? осмеливаюсь заметить я. Миссис Ситон в недоумении, но мне на помощь приходит муж:
Мистер Стрэйнджуэйз цитирует Лейка: «Если дурак упорствует в своей глупости, он станет мудрым».
Я думаю, что это полный вздор, говорит Ванесса. Он станет лишь глупее. Что и произошло с Финни.
О, Ванесса, этот ужасный искусственный лимонад разъедает лак! Быстро вытри стол! В голосе миссис Ситон скрытое раздражение. Ванесса вытирает салфеткой то место, где пролила лимонад, и шепчет:
О, проклятое пятно! Она выглядит возбужденной.
Я спрашиваю Роберта Ситона, над чем он сейчас работает. Прежде чем поэт успевает ответить, в разговор вклинивается его жена:
Роберт сочиняет свой шедевр, она опять волнуется, эпическую поэму о Великой Войне тысяча девятьсот четырнадцатого года, я имею в виду.
У Роберта на миг появляется страдальческое выражение лица. Писатели не любят говорить о несделанной работе. Хорошие, во всяком случае, писатели. Я бормочу вежливые слова о том, как долго, должно быть, лет десять все мы ждали новую книгу Роберта Ситона. Я рассказываю, что его ранние работы, особенно «Лирические интерлюдии», дали мне еще в школе представление о поэзии. Пол, который, казалось, полностью сосредоточился на еде, поднимает голову и неожиданно произносит:
Да, но лучшее, что
написал Роберт, это «Элегия на смерть жены». Он бросает в мою сторону лукавый взгляд, словно говоря: да-да, Найджел, мы, ветераны королевских ВВС, тоже умеем читать, и высказывает несколько умных и тонких суждений о поэме. Роберт Ситон расцветает на глазах. На его простом, обеспокоенном личике появляется выражение нежности. Удивительная перемена.
Это очень печальные стихи, говорит Дженет Ситон, поджав губы, и добавляет словно против собственной воли: Для меня, по крайней мере.
Наступает неловкая пауза. Усопшая жена, героиня «Элегии», мать Лайонела и Ванессы, все еще напоминает о себе. У меня вдруг появляется желание узнать о ней побольше. Лайонел первым нарушает молчание:
Послушай, отец, помнишь того ирландского поэта, который гостил у нас перед войной, Пэдера Майо? «Сказать, чего не хватает вашим поэмам, Ситон? как-то заметил он. Они неплохие, но вам не удается то, что в своих стихах делаю я, вы выплескиваете на страницу горячую кровь своего сердца. Вся эта ваша сдержанность к чертям ее, говорю я!»
Роберт Ситон усмехнулся:
Да, Майо был человек больших страстей. А потом он читал мне эту «Элегию» со слезами на глазах.
После ленча поэт повел меня осматривать имение. За домом, построенным в форме буквы «L», кухня и помещения для прислуги занимали горизонтальную часть буквы располагался травяной газон с огромным каштаном посредине. Далеко шли хозяйственные постройки: конюшня, коровники, склад инвентаря, маслобойня все под одной длинной, покрытой мхом черепичной крышей, очень старой и потрескавшейся. Справа, напротив помещения для прислуги, в стороне от дома, стоит великолепный амбар. Ситон сказал мне, что он переделал амбар под коттедж и сдал Торренсам, своим друзьям, художнику и его дочери, позже они придут пить чай.
Мы пересекли двор, обогнули хозяйственные строения и вошли в сад, окруженный стеной. В ближнем его углу был птичник. Поэт постоял с минуту, внимательно глядя на своих кур. Я почтительно остановился рядом. Наконец он сказал, искоса поглядывая на меня, полунасмешливо и полуотсутствующе одновременно:
Кажется, что куры всегда удивительно беззаботны, не правда ли?
Приятный глубокий голос Ситона прозвучал так серьезно, что я не мог не улыбнуться. Без сомнения, это был опять намек на Китса, с его воробьем, выбирающим зерна из песка. Я спросил, ухаживает ли Роберт за птицей и коровами. Он ответил, что раньше делал все сам, но потерял к этому интерес, теперь вновь нанял садовника и скотника, иногда все же доит коров, это успокаивает.
За кирпичной стеной с железной калиткой тонкой работы открывались луга. Там и паслись коровы знаменитой гернсейской породы, напоминавшие коров Ноева ковчега. Слева виднелся густой лес, справа, огибая пастбища, текла Темза. Удивительно умиротворяющая тишина радовала глаз.
Думал написать английские «Георгики», когда вернулся сюда. Но я не сельский житель, и природа сама по себе наводит на меня скуку.
Вы сказали когда вернулся?
Да. После того, как умерли мой отец и старший брат, я получил в наследство этот дом. И деньги. Очень кстати. Как и всем другим поэтам, ничто человеческое мне не чуждо. Только слишком поздно. Там внизу мы купаемся. Пойдемте, покажу.
Я больше не стал задавать вопросов. Он говорил ведь вовсе и не со мной. Мы спустились к реке, осмотрели место, где у берега постепенно образовалась естественная бухта, немного дальше поднялись на холм. Ситон показал мне остатки висячих садов елизаветинских времен. Тогда и само поместье находилось на вершине холма. Потом вернулись обратно. Ветви каштана бешено сотрясались. Среди цветов и листьев мелькало уродливое лицо.