Всего за 289 руб. Купить полную версию
Я повеселела и на радости хлебнула еще малость «Пинкертоника». Потом алкогольный коктейль потребовал закуски, и Трошкина застала меня за повторной, более вдумчивой, проверкой холодильника.
Что ты делаешь?! с порога накинулась на меня перевозбужденная подружка.
Ват а ю дуинг?! Ват а ю дуинг?! моментально заистерил интеллигентный попугай.
Я как раз в этот момент надкусила яблоко, а привычки разговаривать с набитым ртом у меня нет, да и не казалось мне, что Алкин вопрос требует ответа.
Жрешь?! совсем уже грубо рявкнула обычно вежливая Трошкина. Как же ты можешь?!
Я только пожала плечами, что, собственно, и означало: могу есть молча!
В коридоре послышался приближающийся многоногий топот.
Несут!
Ха-о? сквозь непрожеванное яблоко невнятно вопросила я.
Кого там несут, куда и зачем, было интересно.
Мимо дверного проема, частично загороженного фигурой застывшей на пороге Трошкиной, проследовала какая-то процессия.
Во главе ее шел кто-то в нежно-розовом, следом шествовала группа товарищей, объединенных общим грузчицким делом. Шаркая ногами, крякая и командуя друг другу: «Петрович, подними выше, проседает!» и «Ваня, бери ближе к стене, не пройдет!», они тащили носилки, накрытые белой простыней. Под ней ворочался и трубно стонал кто-то большой. Похоже было, что работящий квартет мелкорослых тайских носильщиков влечет в паланкине священного белого слоненка.
Я потеснила Алку к дверному косяку, выглянула в коридор, успела во всей красе отследить сложные маневры носильщиков на крутом повороте к лифту и с неприятным удивлением узнала в хвором слоненке Эдика Розова.
«Дежавю», пробормотал мой внутренний голос, и я вспомнила, что очень похожую сцену видела совсем недавно субботним вечером.
«Ну, от поноса еще никто не умирал!» процитировал мой внутренний голос знающего человека санитара «Скорой», и это меня немного успокоило.
Эдик Розов был моим добрым
приятелем, и мне не хотелось, чтобы с ним случилось что-то уж очень плохое.
3
Сева, солнце мое! проникновенно говорил тем временем редактор, имеющий дурную привычку называть своими солнцами всех подряд. Когда я просил тебя дать что-нибудь для нашей новой рубрики «Народы мира детям России», я думал получить увлекательную сказку аборигенов Амазонии или милую колыбельную песенку юкатанских эскимосов. А что ты мне принес?
Легкоступов потряс в воздухе белым веером из аккуратно сколотых бумажных листов.
Это классическая японская поэзия, высокомерно ответил Полонский, продолжая щуриться на заходящее солнце.
Какая такая японская поэзия?!
Хокку! на редкость немногословной кукушечкой отозвался Полонский.
Хокку-мокку! выругался неэрудированный редактор.
Он развернул бумажный веер шире и с преувеличенным выражением прочитал с листа:
Жили у старой женщиныДве рыбы фугу.Одна белая, другая серая две веселых рыбы! Это же хокку для детей, снизошел до пояснений обиженный Сева. Я максимально сохранил мелодику и образный ряд японской поэзии, но при этом адаптировал тексты для юных русских читателей.
Вот спасибо тебе, солнце мое!
Недооцененное солнце детской поэзии выпятило губу и презрительно промолчало.
Возможно, я недостаточно юн, чтобы понять твои «адаптированные тесты», с огромным ехидством сказал редактор. Так ты объясни мне, старому дурню, о чем тут речь?
Запросто, высокомерно обронил Полонский, ни звуком не возразив против «старого дурня».
Легкоступов нахмурил редкие брови и с нескрываемым подозрением прочитал:
Старая женщина обнимет седого самурая,За ней еще четверо встанутИзвлечен из земли корнеплод! О боже! дернулся Сева. Я-то думал, что эта хокку будет на обложке вашего журнала, сразу под заголовком!
Еще чего! возмущенно фыркнул редактор «Репки», так и не узнавший родную сказку, исковерканную японской поэтикой. Мы, значит, будем рассказывать невинным деткам про то, как аморальный самурайский дед одну старуху обнимает, а еще четыре к нему в очереди стоят?! Да меня привлекут за пропаганду порнографии!
Те четверо это вовсе не старухи! Это девочка, собака, кошка и мышка! простонал Полонский, тиская длинными аристократическими пальцами изящно подстриженные височки.
Дети и домашние животные?! Ну это уже совсем ни в какие ворота! дико округлил глаза шокированный редактор. А вот это что? Мне кажется, это похоже на плагиат!
Он снова покашлял и прочитал еще:
Потеряла лицо Таня-тян.Плачет о мячике, упавшем в пруд.Возьми себя в руки, дочь самурая!Он снял очки и очень строго посмотрел на поэта почти такими же круглыми и красными глазами, как государственный символ Страны восходящего солнца.
Японская классическая поэзия это высокое искусство! сквозь жемчужные зубы процедил Полонский, уже понимая, что публикации не будет. Маленьких отечественных читателей к нему нужно приучать постепенно, переходя к символике иной культуры через знакомые им фольклорные мотивы! Вот, например, чем плохо это!
Он протянул длинную руку, выхватил у редактора псевдояпонский веер с текстами и с чувством продекламировал:
Кошка скончалась.Мех уж не тот на хвосте.Помалкивай или отведай! Я велю написать это каллиграфическим почерком на твоей надгробной плите! рассвирепел редактор. Всеволод, солнце мое! Ступай прочь и не морочь мне голову! Кстати, «прочь» и «не морочь» это ведь неплохая рифма