Велось следствие. Большинство жителей Успенского заявляли, что вечером в день убийства они не были в церкви.
Стародубцев расспрашивал о незнакомце, которого он заметил в толпе у церкви, но никто не мог сказать, что это за человек,
откуда взялся: никому он будто бы не был знаком.
Была бы Пантушкина воля, он бы посадил в кутузку Степку-дурачка за то, что тот смутьянил народ, потом и попа туда же... Но за что он посадил бы отца Павла, Пантушка надумал не сразу. Все не находил явного повода. Тогда он решил: «За то, что он ест пельмени, когда народ голодает...»
Как-то вечером, в конце апреля, Митрий позвал Трофима Бабина:
Бумагу из волости прислали, хлеба дают. Собирай бедноту.
Никогда еще не сходились мужики так быстро, как в этот раз. Помещение сельсовета не могло вместить всех, и тогда Митрий объявил:
Пускай в избу пройдут члены сельсовета и комитета бедноты. Остальные могут со двора слушать, а кто будет мешать, того попросим уйти.
Сельсоветскую избу облепили мужики и бабы, толклись у открытой двери, глядели в окошки.
Председатель сельсовета развернул подворный список и торжественно произнес:
Государство отпустило нашему селу рожь, овес и ячмень для обсеменения. А кроме того, зерно другого сорта на кормёжку.
Поднялся одобрительный гул, в котором потонул голос председателя.
Да тише вы! крикнул Митрий. Надо дело делать, а не шуметь.
Давай читай, нетерпеливо сказал Трофим. А шум от радости, сам должен понимать.
Митрий зачитал, сколько какого зерна получат жители Успенского, и спросил:
Как будем распределять?
По дворам!
По едокам!
По земельному наделу!
Каждый кричал, что хотел.
Погодите! Митрий поднял руку. Сначала надо решить, кому не давать.
Кулакам не давать! Тимофею, Кузьме...
Сельский Совет есть власть на месте, сказал Митрий. А власть отвечает перед правительством, чтобы, значит, зерно было распределено по справедливости. Правильно я говорю?
Правильно! Трофим Бабин поднял руку. Дай сказать.
Говори!
Мы в комитете бедноты советовались и порешили, что не надо давать хлеба кулакам и зажиточным: у них зерно найдется. Вот мы составили список...
Давайте подряд по списку подворному, предложил Митрий.
С председателем согласились и приступили к распределению зерна.
Дегтярев Иван Петрович, прочитал Митрий. Середняк. Семья из пяти человек. Земли четыре десятины.
Мужик нуждается, сказал Трофим. Дать ему до нового урожая на еду четыре пуда ржи и на посев сколько понадобится.
Дать! одним вздохом ответили мужики.
Поехали дальше, с облегчением произнес Митрий.
Сначала все обстояло спокойно. Но вот дошли до Купри, и тут крестьяне словно обо что-то споткнулись.
На еду дать, а на семена не давать, предложил Трофим.
Это как так не давать?! взвизгнул Купря, пробираясь сквозь толпу. Меня из земельного обчества выбросить, а?.. У меня земельный надел есть, мне сеять надоть.
Двадцать лет не сеешь, возразил Митрий. Мы у тебя и земельный надел отберем.
На-ка, выкуси! Купря уже пробрался в избу, подскочил к председателю, показал ему кукиш. Бороденка у Купри тряслась, глаза выпучились, на лбу надулись толстые жилы.
Не безобразничай! вскричал председатель. Ты не трудовой крестьянин, а побирушка, лодырь. Скажи спасибо, если дадим зерна на еду.
А на семена? не унимался Купря. На семена всем дали, а мне отказали. Что я, обсевок в поле?
На семена не дадим! твердо сказал Митрий. Съешь семена или продашь, а землю не обсеменишь.
Не давать ему! Чего там!
Кусошник! Так проживет!
Выкрики слышались со всех сторон. Но Купря не растерялся. Он крепко выругался и вдруг заплакал. Слезы текли у него по щекам и терялись в бороде, кожа на лице сморщилась, рот дрожал.
Но мужики были неумолимы.
Христовым именем всю жизнь кормился, прокормишься и сейчас.
На чужих харчах жирок нагуляешь!
В конце концов Купрю выпроводили, обещав дать ему пуд ячменя на еду.
Но и без Купри не все обходилось гладко. Почти каждый считал, что ему дают мало, хотелось получить столько, чтобы и посеять и есть досыта. Особенно требовательны были бабы. Они кричали и на председателя сельсовета, и на комбедчиков, и на своих мужей, обзывая их «тютями», растяпами и прочими нелестными прозвищами.
К полуночи распределение хлеба было закончено. Но когда подсчитали, то оказалось, что распределили зерна больше, чем его было.
Придется переделывать, сказал Митрий, почесывая горбинку носа.
И все началось снова.
Только под утро Трофим пришел домой и, позавтракав, стал запрягать лошадь.
Пантушка слышал, как отец разговаривал с матерью.
Решили сейчас же ехать за зерном на станцию.
А у кого лошади нет, те как повезут? спросила
Фекла.
Нанимать будут. Я Ивану помогу. Нанимать ему не под силу. Думаю, на одном возу наше и Иваново зерно привезу.
Не надорвать бы кобылу-то, со вздохом проговорила Фекла.
Ничего, помаленьку поеду.
Спать Пантушка уже не мог. В мыслях его неотступно рисовался большой обоз, железнодорожная станция, на которой все незнакомое, непохожее на жизнь в Успенском.
Тять, возьми меня, попросился он. Я еще не видел железной дороги.
Собирайся живей!
Обоз из полусотни подвод выехал на рассвете. Лошади шли шагом, пофыркивая и перекликаясь тихим ржаньем. Телеги скрипели на разные лады. Пахло разогретым дегтем, молодой травой, полевыми цветами.