А не грех это, отец Павел? послышалось откуда-то из-за спин мужиков.
Все повернулись к священнику. Тот важно откашлялся и медленно проговорил:
Церковь отделена от государства, и поэтому я не имею права судить о законах правительства. К тому же я лишен гражданских прав. Вы хозяева церковных ценностей, вам и решать.
Э-э, протянул Русинов. Погодите, батя! Не туда гнете. Церковные здания и церковное имущество объявлены собственностью государства и переданы для пользования верующим. В любое время они могут быть отобраны государством. Вот так, граждане верующие. Понадобилось хлеба купить, государство и берет драгоценности.
Это как же так берет без нашего спросу?! возмущенно воскликнул известный всей округе бобыль Купря, мужик с реденькой нечесаной бороденкой и пугливым выражением маленьких круглых глаз. Все, чем церква богата, все наше. Мои деды, бабки, мои отец-мать по копеечке жертвовали. Я каждый праздник господень свечку покупал, на украшение храма божьего жертвовал.
Неожиданно раздался дружный смех. Русинов, ничего не понимая, с недоумением смотрел на людей. А мужики смеялись потому, что знали, как «жертвовал» Купря: когда по церкви ходили с подносом, собирая пожертвования, он клал копейку и брал сдачи двадцать копеек. Не один раз Купрю уличали при всем народе.
Не обращая внимания на смех, Купря продолжал:
Сколько моих рублей в церковном золоте лежит? Не знаешь? Вон оно и есть. На мою долю приходится, может, чаша литого золота. Это капитал! И должны меня спросить: хочу я отдать свой капитал либо не хочу. Я и так бедняк, а тут последнее отбирают.
Ты не бедняк, а бобыль, остановил Купрю Трофим Бабин. Бедняк из кожи лезет, надрывается на работе, да выбиться из нужды не может. А ты никогда не работал, побирался да на печке лежал. Давайте, мужики, дело говорить.
Да ведь он, Купря-то, дело говорит, осторожно промолвил один из крестьян. Отец Павел тоже подтвердил, вы, дескать, хозяева церкви, все на наши трудовые денежки устроено и накоплено.
Голоса мужиков загудели:
Правильно!
Не дадим!
Лицо Русинова вспыхнуло. Сдерживая волнение, он тихо проговорил:
Не пойму я вас, товарищи... То вы кричали, что одобряете декрет Советского правительства, то соглашаетесь с кулацким оратором.
Купря подскочил к Русинову, крикнул, брызгая слюной:
Я не кулак, я бедняк
из бедняков.
Может быть, не знаю. Но пляшете вы под кулацкую дудку, под поповскую погудку.
В толпе пробежал смешок.
Ловко поддел!
Ну, так как же, мужики? А? Трофим Бабин обвел взглядом крестьян. Конечно, каждый верующий вложил свои копейки в церковное имущество. Это верно. Так ведь и купцы жертвовали на церковь. Может, они захотят свое обратно получить? Мои родители, жена моя тоже немало в церковь перетаскали. И вот я думаю: что сейчас дороже? Обсеменить поля, подкормиться или держаться за церковное золото? Кто может сказать, сколько в этих драгоценностях моего, твоего, другого, третьего? Никто? Все это народное, общее. И правительство правильно пускает это добро на общее дело, для народа... Давайте всем миром скажем спасибо правительству.
А ты что, председатель? Мы тебя не выбирали! вызывающе сказал Тихон, здоровенный молодой мужик из соседней деревни, известный на всю округу буйной силой и хулиганством.
Верна-а-а! Надо выбрать председателя.
Чтобы как подобает.
Пущай церковный староста ведет!
Выкрики неслись со всех сторон, люди возбужденно размахивали руками, некоторые вскакивали на ноги и снова садились.
Тихон поднялся и, неуклюже, по-медвежьи переваливаясь, подошел к Русинову, уставился на него оловянными глазами.
У нас собрание верующих али что? спросил он.
Да, ответил Русинов.
Тогда Трофиму Бабину тут нечего делать: он неверующий.
Слова Тихона пришлись некоторым по вкусу.
Правильно! кричали в одном месте.
Долой безбожников! подхватывали в другом.
Церква на вере стоит, верующим и решать дела! громче всех орал Тихон, размахивая пудовыми кулачищами.
На паперть взбежал председатель сельского Совета, сухощавый и подвижный, из бывших фронтовиков, поднял руку.
Товарищи! Граждане! крикнул он. Успокойтесь! Я все объясню... Шум понемногу начал стихать. Сходку созывал я, то есть сельсовет. Значит, это есть собрание жителей пяти селений, и на собрании могут быть все граждане, кто не лишен права голоса.
А отец Павел? А Тимофей?
Священник и церковный староста приглашены на собрание как представители религиозного культа.
Постой! Погоди!
Одним прыжком Тихон взметнулся на паперть, оттер председателя сельсовета, заорал во все горло:
Если у нас сходка, то не должно тут быть лишенцев. Так я говорю?
В ответ прогудело:
Та-ак!
Ободренный Тихон продолжал еще яростнее:
А если у нас собрание верующих, то безбожникам нечего тут делать. Так я говорю?
И опять мужики ответили хором:
Та-ак!..
Русинов решил вмешаться. Он поднял руку, давая знать, что хочет говорить.
Дай послушать приезжего!
Помолчи, Тихон!
Давайте порядок!..
Каждый кричал свое, и можно было разобрать лишь отдельные слова. Русинов терпеливо ждал. Наконец мужики успокоились, и он заговорил:
Товарищи трудовые крестьяне! Вы собрались для того, чтобы выслушать сообщение о распоряжении правительства насчет изъятия церковных ценностей в целях борьбы с голодом. Этот вопрос решенный. Мы приехали, чтобы разъяснить вам это и в присутствии выбранных вами понятых изъять ценности. Поэтому здесь происходит не собрание верующих, а собрание граждан. И надо решить вопрос о том, допустить ли на собрание лишенцев священника и церковного старосту.