Всего за 149 руб. Купить полную версию
Прошка забрал большую краюху хлеба, высыпал из чугунка в сумку тёмные варёные картошины, оставшиеся с вечера. Выскользнул за дверь и побежал что есть сил, стуча босыми пятками, будто за ним неслась свора собак.
У Николаевки Прошка остановился перевести дух и утишить сердце. Он огляделся и успокоился: погони нет, сорок не видать, дорогу никто не путает. В селе тихо, лишь скрипит где-то колодезный журавель.
Мимо пылила лошадь, в телеге сидел бородатый дедок.
Дяденька, подвези до станции!
До станции не довезу, а до Малых Озерков довезу, охотно согласился тот, оттудать до чугунки рукой подать.
Прошка, радостный, поблагодарил и забрался в телегу на солому. Разговорчивый дедок сказал, что до станции близко, мол, пойдёшь никуда не сворачивая и увидишь чугунку.
Всё было просто, однако Прошка заплутал. Шёл по просёлку, не сворачивал и оказывался на том же месте, где высадил его возница. Знать, тётка Клавдия проснулась, догадалась, что её сиротка ушёл с заимки, и колдовством закрыла дорогу.
Меня не возьмёшь, ведьма бормотал он, другую тропу отыщу, а выберусь. И не утопну, к болоту и на версту не подойду.
Прошка двинул в обратную сторону, пересёк поля жёлтого овса и жита. Прямо за ними расползлась бочага с размытыми берегами, длинная и глубокая, уже без воды, пересохшая, со смоляной грязью на дне. Сколько бы он ни старался обойти яму, снова оказывался перед ней, а не позади.
Ведьма кружит, гадина! выругался Прошка и вытер вспотевший лоб. А я вот напрямки!
Позже он размышлял, что надо было держаться поля, глядишь, и выбрался бы, но тогда мысль перейти бочагу по дну пришлась ему по душе. Прошка закатал штаны и полез в яму. Чего ему опасаться? Пустая бочага это вам не болото.
Грязи, тёплой от солнца и вязкой, оказалось по щиколотку. Он с усилием вытаскивал ноги, чёрная жижа сразу скрывала следы, пузырилась. На середине ямы Прошка поскользнулся и провалился в вонючую хлябь по голяшки. Рванулся, да ещё глубже увяз и сообразил, что загнал себя в ловушку. Он шарил руками в грязи, надеясь нащупать опору, корягу какую затонувшую или палку, и ничего не находил. Задёргался, заревел в голос.
Помогите! Я тут! Помогите!
Никто не откликнулся, видно не пришла ещё пора убирать овёс, не было в поле людей. Прошка кричал, задыхаясь от болотной вони, и понял вдруг: засосать может не только трясина. Упадёт и конец ему, захлебнётся. Мягко и приятно затягивала хлябь, теперь она доставала до пояса. Прошка забарахтался в грязи, завизжал и во мгновение ока завяз по грудь.
Как же не хотелось ему умирать, да ещё так позорно. И зачем, дурак, в яму полез? Он задрал голову и увидел, как по небу медленно плывут кучерявые облака, а в синеве летит птица. Хорошо ей, с крыльями-то.
Застрекотала сорока, зашуршал бурьян на краю бочаги. Прошка обмер.
Красавец! раздался наверху язвительный голос тётки Клавдии. Ровно поросёнок в грязи застрял. На кой ты туда залез, а? Вылезай! Что?.. Не можешь? От напасть-то! Глядите-ка, сиротка бедный, тихой да смирной! Как вожжа под хвост ой-ой-ой! Ведьма подбоченилась. Вытаскивать тебя, иль будешь дальше ворохтаться?
В-вытаскивать просипел Прошка. Топь засосала его по горло.
И на кой тебя вытаскивать? Вдругорядь снова убежишь.
Не убегу
Тётка Клавдия довольно хмыкнула: «Ну смотри же, обещался», закрыла глаза и забормотала заклинания. Прошка почувствовал, как в бочаге заходила ходуном грязь, точно кто баламутил её на дне. Неведомая сила вытолкнула его из топи и швырнула в траву, к ногам хозяйки.
Он лежал ничком и ждал пинков и ударов тётка Клавдия была на расправу скорой, но та сказала:
Обещалась тебя пальцем не трогать и не трону.
Она развела в стороны руки.
Потрясённый Прошка увидел: они на глазах обрастают чёрными и белыми сорочьими перьями. И вот уже не тётка стоит у края ямы, а длиннохвостая птица.
Пор-росёнок! Быстр-ро домой, гр-рязный пор-росёнок! прострекотала сорока. Она вспорхнула и улетела, оставив Прошку в чёрной луже, в неподъёмной от грязи одежде.
Он долго лежал, не находя сил даже пошевелиться, не то чтобы встать, пока лицо не стянуло коркой. Сел, помогая себе руками, вытряс из котомки вонючую жижу с раскисшим хлебом и картофелинами и, чумазый как чёрт, побрёл на заплетающихся ногах через поле овса.
У реки Прошка помылся, кое-как постирал штаны и рубаху, тёр с песочком, но жирная грязь сходила плохо. Мало-мальски он высушил одежду на солнце и натянул её на себя влажную. И тут обнаружил пропажу крестика, утопил, должно быть, в бочаге.
На заимку Прошка вернулся к вечеру. В избе садились за стол, Настёна как раз доставала из печи кашник глиняный горшок с ручкой. На скатерти лежали большие ломти хлеба, огурцы и лук-перо.
Прошка мялся у одверья, затравленно смотрел на хозяйку.
Худо ли тебе здесь? Неужто я тебя обижаю? нахмурилась ведьма.
Он, содрогаясь от страха, выдавил:
Я не буду губить людей. Не хочу. Отпусти меня Христа ради.
Настёна прыснула, прикрыв ладошкой рот, тётка Клавдия затряслась от смеха, точно услышала что-то потешное.
Христа ради с сумой просят, отсмеявшись, сказала она и прищурилась на Настёнку: Ступай-ка, девка, на ключ за водой.