Это благородные со своими отрядами, перекрикивая толпу, пояснил Хальфсен. Они поспорили то ли на землю, то ли на поместье: чей отряд победит, тот и выиграл. В отрядах у них только рабы, которых они купили в один день. Проверяют, кто лучший командир.
Чего ж они, когда сарапы шли, не проверяли? буркнул я себе под нос.
Сейчас на скамьях среди тысяч фагров сидела едва ли тысяча сарапов, при том не босяки какие-то, а важные люди, ярлы или хёвдинги. Почему б не взять да и не поубивать их всех? Да, оружия ни у кого нет, но ведь на арену его можно выносить! Вывести всех рабов и приказать им забросить мечи наверх. Уж как бы ни были могучи сарапы, против сотен им не устоять! Да и воинов среди них не так уж много, в таких тяжелых одеждах особо не подерешься и не побегаешь. И в самом Гульборге сарапов не так уж много, наверное. Скорее всего, лучшие дружины нынче в Бриттланде.
Да, у сарапов есть их хитрая ворожба, но вряд ли она так уж сильна. Я же смог ее перебороть! И Магнус. Значит, с ней можно сладить.
Я здесь всего несколько дней, но почему-то сарапы, захватившие Годрланд, злили меня гораздо сильнее, чем фагров. Я видел сквозь тонкие занавеси, как толстые гололицые фагры наклонялись к бородатым сарапам, говорили с ними, смеялись. Неужто в Бриттланде сейчас то же самое? И те могучие воины, хельты и сторхельты, что бились с драуграми не на жизнь, а на смерть, сейчас сидят за пиршественным столом с захватчиками, смеются, поднимают рога с медом и кричат: «Дранк!» Неужто Ньял Кулак, победивший хёвдинга драугров, снял с шеи топорик и надел блестящий круг? Не верю! Всё же там не размякшие от жары южане, а норды, пусть и подпорченные мягкими бриттландскими зимами.
А на арене вовсю сражались рабы, что само по себе дико. Как можно сделать из трэля воина? Как можно воина называть рабом? К тому же эти драться умели: встали строем, прикрылись щитами, вперед выставили копья, закрыли бока. Пока они давили друг на друга, никто еще не помер, но кровь уже оросила песок. Всадники же держались позади, покрикивая на рабов.
Что они говорят? спросил я у Хальфсена.
Да просто «сильнее», «дави их», «руби».
Хоть рабов и обучили, нацепили на них железо, вот только они так и остались рабами. Я не видел у них ни ража, ни желания победить. Ничего.
Один из всадников взревел.
Говорит, что запорет насмерть, если проиграют, сквозь зубы прошипел толмач.
В левом строю копейщик вдруг пошатнулся и упал на одно колено, по его ногам давно уже струилась кровь, и в появившуюся щель сразу же вошли копья врагов. Стена щитов была прорвана, и при равных силах это означает смерть. Но порушенный строй вдруг забурлил, как вода в котелке, и вперед выступил воин с тяжеленным молотом. Он размахнулся и ка-а-ак вдарил по вражеской стене. Щиты разлетелись в стороны, словно щепки. Тот копейщик, что принял на себя удар, повалился наземь с переломанными руками, да и доспехи на груди тоже вмялись внутрь.
Молот не остановился и взялся перемалывать остальных, а копейщики и мечники добивали за ним раненых. Всадник правых сорвал с себя шлем и заорал на соперника, но его слова утонули в реве толпы. Вскоре сражение закончилось. На песке вразброс лежали тела рабов нет, не рабов, воинов, погибших из-за чужой прихоти.
Благородные всё еще бранились друг с другом, и Хальфсен пересказал их разговор:
Тот, что проиграл, говорит, что это нечестный бой. Рабам, что стали хельтами, принято давать свободу, а тот, с молотом явно хельт. Второй говорит, что это не так, просто у Молота открылся дар в силу, и он на десятой руне, но второй порог пока не перешагнул.
Мертвых утаскивали в темные проходы, засыпа́ли кровь чистым песком. Уже вышли пестрые чудаки и снова принялись плясать и кувыркаться, а всадники продолжали ругаться, и никто не посмел их одернуть. Лишь когда запищали дудки, благородные опомнились и убрались с арены.
В воздух взлетали яркие ленты, тощий паренек подкидывал ножи, ловил их и снова подкидывал наверх. Двумя руками он умудрялся управляться аж с шестью или семью ножами, ни разу не промахнувшись и не схватившись на лезвие. Люди в шкурах зверей и тварей прыгали, рычали,
размахивали руками-лапами, притворялись, будто хотят растерзать других плясунов с деревянными громоздкими мечами. Плясуны неумело отбивались, порой попадая нелепым оружием по головам своих же приятелей. Твари будто тоже ослепли, постоянно запутывались в лапах, спотыкались и падали. Чем-то они напоминали Фарлея, рыжего раба из Бриттланда, который тоже не мог спокойно стоять на месте и вечно всячески вертелся. Я хохотал до слез, как и братья-ульверы. Особенно когда мечники собрались в кучу, посовещались и выстроили стену щитов, только щитов-то у них не было, потому они взяли всё, что под руку попалось. Один схватил желтый таз, другой колесо от телеги, я даже не заметил, как оно там вообще появилось, третий круглый навес, такие я не раз примечал в городе. И с такой защитой они пошли на тварей.
Эгиль уже не мог смеяться и сполз под скамью, икая. Рысь ржал, как умирающая лошадь. Сварт колотил себя по колену. Не смеялся только Квигульв, скорее всего, он даже не понял, что это не взаправдашний бой. И Живодер лишь кривенько ухмылялся.