Что вы делали, очутившись там?
Ну
естественно, он сразу направился к каталогу к томам на «S» и долго простоял перед «SN SOP», не в силах снять этот том со стеллажа так отчаянно колотилось сердце. Сперва, сказал Сомс, он не слишком разочаровался он только подумал, что, возможно, у них какое-то новое расположение статей. Он подошел к стойке в центре и спросил, где стоит каталог книг двадцатого века. Ему сказали, что каталог у них один. Он снова стал искать свое имя, смотрел том со столь знакомыми ему тремя буквами. Затем сел и просидел долго.
И тогда, пробормотал он, я посмотрел «Биографический словарь» и несколько энциклопедий... И опять подошел к стойке в центре и спросил, где находятся лучшие современные труды по литературе конца девятнадцатого века. Мне отвечали, что самой лучшей считается книга мистера Т. К. Наптона. Я нашел ее в каталоге и заполнил формуляр. Мне ее принесли. В указателе моего имени не было, но... Ах, да! сказал он внезапно изменившимся тоном. Вот то, что я забыл! Где тот клочок бумаги? Отдайте мне его.
Я тоже забыл про эту записку с какой-то абракадаброй. Я нашел ее на полу и подал Сомсу.
Он разгладил бумажку, качая головой и недобро усмехаясь.
И вот я стал просматривать книгу Наптона, произнес он наконец. Нелегкое чтение. Что-то вроде фонетической транскрипции... Так написаны все их новые книги, которые я видел.
Тогда, Сомс, довольно! Я больше ничего не хочу слышать.
Имена собственные вроде бы писались по-старому. Не то я мог бы не заметить своего имени.
Вашего имени? В самом деле? О, Сомс, я очень рад.
И вашего.
Не может быть!
Я подумал, что вечером застану вас здесь. Поэтому я не поленился переписать этот абзац. Читайте.
Я выхватил у него бумажку. Почерк у Сомса был характерно тусклый, нечеткий. Из-за этого, да еще из-за гнусного фонетического письма и моего волнения мне с трудом удавалось понять, что хочет сказать Т. К. Наптон.
Документ этот лежит передо мной. Странно думать, что слова, которые я сейчас переписываю для вас, были переписаны Сомсом через семьдесят восемь лет...
Стр. 234 «Английская литература 18901900 гадов» Т. К. Наптона, издана в Штатах в 1992 гаду: «К примеру писатель таво пириода па имини Макс Бирбом, каторый ищо был жиф в двадцатом веке, сачинил раскас, где он изабразил вымышленава им пирсанажа, назвав ево Энох Сомс, третьисортнава паэта, каторый считаит сибя виликим гением и заключат зделку з Дьяволом, штоп узнать, што скажит а нем патомства. Эта слихка бескусная, но ни лишеная астраумия сатира паказываит, как сирйозно васпринимали сибя маладые люди паследних дисятилетий прошлава века. Типерь, кагда литературная прафесия арганизована как дипартамент апщественай слушбы, наши писатели паставлены на должный уравень и научились испалнять сваю абязанасть ни тривожась а завтрашнем дне. Сапожник знай сваи калотки и фсе тут. Слава богу, сриди нас типерь нет Энохов Сомсов!»
Я снова перечитал записку. «Вымышленый» но ведь персонаж Сомс был не более вымышленным, увы, чем я сам. А что, черт побери, означает «бескусная»? (Я и поныне не уразумел смысл этого слова.)
Все это весьма огорчительно, промямлил я наконец.
Сомс ничего не сказал, безжалостно не сводя с меня глаз.
Вы уверены, попытался я выиграть время, вполне уверены, что правильно переписали этот пассаж?
Вполне.
Ну, тогда,
значит, это проклятый Наптон сделал сделает совершенно идиотскую ошибку... Послушайте, Сомс, вы ведь слишком хорошо меня знаете, чтобы предполагать, будто я... В конце концов, имя и фамилия «Макс Бирбом» вовсе не такая уж редкость, и Энохов Сомсов наверняка тоже есть несколько имя, вернее, сочетание «Энох Сомс» может прийти в голову любому писателю, который пишет рассказы. Я не пишу рассказов я эссеист, наблюдатель, нравоописатель... Признаю, что это совпадение поразительное. Но вы должны понять...
Я прекрасно все понимаю, спокойно сказал Сомс. И прибавил, слегка в прежней своей манере, но с чувством собственного достоинства, какого я в нем еще не видел: Parlons dautre chose...
Я с готовностью принял это предложение. Я сразу заговорил о ближайшем будущем. Большую часть этого долгого вечера я снова убеждал Сомса сбежать и поискать себе убежище где-нибудь подальше. Помнится, напоследок я сказал, что ежели мне и в самом деле суждено написать о нем, то этот предполагаемый «раскас» я, по крайней мере, завершу хорошим концом. Эти последние слова Сомс повторил с язвительной насмешкой.
В Жизни и в Искусстве, сказал он, самое главное неотвратимый конец.
Однако, попытался я изобразить уверенность, которой не чувствовал, конец, которого можно избежать, не неотвратим.
Вы не художник, прохрипел он. Настолько не художник, что, не умея придумать что-либо и представить вымысел как истину, вы даже истину представите так, что она покажется вымыслом. Вы жалкий ПАЧКУН. Такое уж мое счастье!
Я возразил, что жалкий ПАЧКУН это не я то есть буду им не я, но Т. К. Наптон, и у нас возник довольно бурный спор, в разгаре которого мне вдруг показалось, будто Сомс осознал, что он неправ: он прямо-таки физически сник. Я подумал, с чего бы это, и тут же, вздрогнув, я понял причину: он смотрел мимо меня, на входную дверь. Ее проем заполнила фигура «неотвратимого конца». Я все же сумел повернуться на стуле и сказать с притворной беспечностью: