Мамой прашу моя не нада в пропасть! запричитал Абдулло по-русски. Не нада! Моя в пропасть не нада!
Маму свою, старика деда, жену с тремя детьми ты, Абдулло, сжег заживо, когда, спасая шкуру, уходил за кордон! яростно оборвал его Сарматов. Верховный суд Таджикистана по совокупности всего приговорил бы тебя к высшей мере. Хочешь, помолись Аллаху перед исполнением...
Абдулло встал на колени и потянул пухлые пальцы, унизанные кольцами и перстнями, к людям, от которых теперь зависела его висящая на волоске жизнь.
Вы же савсем нищий! завопил он. Абдулло деньги много даст!.. Всю жизнь барашка кушать, коньяк пить будешь, началнык!
Уж не деньгами ли старого Вахида ты хочешь с нами поделиться? встряхнул его за шиворот халата Алан.
Глупый, старый Вахид, денег имел савсем мало!.. Абдулло золота много, доллар много-много! Моя все отдаст и переправит вас через границу!.. срываясь на визг, закричал Абдулло и подполз к ногам Сарматова. Моя доллар много, моя все может!..
Не теряй времени! оборвал его тот. Жил шакалом хоть умри человеком!
Абдулло на миг замер и вдруг, взвизгнув, впился гнилыми зубами в колено Сарматова. Другой ногой майор все же успел отбросить его к краю пропасти, но Абдулло, схватившись за корневище какого-то чахлого кустика, повис над бездной.
Моя все-е отда-аст! кричал он, карабкаясь наверх. Все-е!
Не сговариваясь, бойцы повернулись к пропасти спинами и направились к коню. Прошли считанные секунды, и кустик под тяжестью жирного тела Абдулло вырвался из земли с корнями и вместе с ним полетел в пропасть.
От быстро удаляющегося вопля своего хозяина шарахнулся в сторону ахалтекинец, но Сарматов успел схватить его за повод. По коже животного пробежала крупная дрожь, и конь попытался укусить Сарматова, но, почувствовав крепкую руку, тут же смирился, лишь покосился испуганным глазом на край пропасти, в которой навсегда скрылся его прежний повелитель.
Алан, проверь, что этот гад награбил! показал Сарматов на две переметные седельные сумы.
Алан подошел к коню и, расстегнув подпруги, снял сумы вместе с седлом.
Как пить дать, у него здесь наркота! сообщил он, вытряхивая в пыль целлофановые упаковки с белым порошком.
Из второй сумки в пыль вывалились пачки денег.
Баксы, Сармат! воскликнул он. Десять пачек по десять штук и мелочевка штуки на три...
Кинь в рюкзак! сказал тот. Доберемся до дома, акт составим... А о полковнике-то забыли! спохватился он. Алан, приведи его, а?..
Алан ушел к каменным завалам, а Сарматов, прижавшись щекой к точеной шее коня, обратился к Бурлаку:
Патроны, жратву собрали?..
Собрали, командир. Там ее на взвод хватит! ответил тот и кивнул в сторону пропасти. Мента, понятно, жадность сгубила, но там, на тропе, остались два отморозка...
В Кулябе у него в банде был даже эстонец! хладнокровно заметил Сарматов. В смутное время вся муть со дна всплывает, как говорят у нас на Дону...
Колено бы тебе, командир, йодом обработать! сказал Бурлак, глядя на Сарматова.
Заживет как на собаке! отмахнулся тот и посмотрел в небо, по которому черными крестами парили грифы. Абдулло никому не нужен, но баксы его и гашиш искать будут уходить
надо! озабоченно добавил он, переводя взгляд на подошедших совсем близко Алана и американца.
Ваши «борцы за свободу» отсюда гонят «дурь» по всему свету? раздавливая один из пакетов с героином, зло спросил Сарматов, обращаясь к полковнику.
Все делают деньги за чей-то счет. И на любой крови кто-то обогащается! пожал плечами американец. Вот ты убил этого Абдулло, а что изменится? Вместо него наркотой будет торговать кто-нибудь другой. И всех ты их не уничтожишь. Одного покарал десяток новых придет! Да и кара твоя какая-то скифская!
А я и есть скиф! Что с меня возьмешь! взорвался Сарматов. А кара?.. Кара дело Господнее, и смертным в эти дела лучше не соваться... Месть дело людское, но возмездие функция государства, а мы люди казенные. Вот коня мне жалко! сказал он и, отпустив повод, хлопнул красавца-ахалтекинца по крупу. Уходи, гнедко! Уходи, милый!.. Ну, давай, давай!!!
Конь отбежал на некоторое расстояние и замер, косясь на уходящих людей фиолетовым глазом, не понимая, почему его бросили одного и где ему теперь искать своего хозяина. Затем подошел к самому краю пропасти и, глядя в глубину бездны, тоскливо заржал...
За хребтом Гиндукуш обняла нас война,
Как шальная вдова, целовала в висок,
А на знойных отрогах, как наша вина,
Пробивалась трава сквозь горючий песок.
Пробивалась трава и чиста и горька,
Уносила в Россию тревожные сны.
Пробивалась трава и чиста и горька,
Чтоб пожарищем лечь под колеса войны.
Офицерский погон и солдатская честь
Привели нас в жестокий бой.
О судьбе нашей скорбная весть
К вам дойдет с той полынь-травой!..
У русских такие... тревожные, тоскливые песни! внимательно вслушиваясь в слова, заметил шагающий рядом с Сарматовым американец.
Душа у нас такая тревожная! отозвался тот. Мы позже сытенькой Европы на арену мировой истории вышли скурвиться, видно, еще не успели. Скифы мы! Азиаты, с раскосыми и жадными очами, как сказал один наш поэт.