Три? голосом миллионера Рокфеллера произносил папа. Держи. Ты ведь
отлично знаешь, что у твоей мамочки зимой снега не выпросишь. Сколько раз я тебе объяснял.
Они вообще-то были нежадными, мои родители.
Веня Сипатый подкараулил Зарубина поздно вечером в Шведском переулке. Но Зарубин неожиданно стал брыкаться и, как потом заявил Веня следователю, начал «качать права». В запале Сипатый не рассчитал удара. Он попал Андрею Зарубину по очкам. Кусочек стекла впился в роговицу, и Зарубин чуть не остался без глаза.
К счастью, глаз Зарубину в конце концов спасли. Какие-то там знаменитые окулисты сделали операцию и спасли. А меня мама спасти не сумела, хотя сделала все возможное. Мама обегала и районо, и гороно, и всякие другие организации, но весной, после окончания восьмого класса, решением педагогического совета меня из школы отчислили.
Так получилось в прошлый раз.
Не робей, Димыч повторил я, подталкивая в спину своего сонного друга. Не робей! Сегодня все будет иначе. Чайники мы на этот раз чистить не станем. Мы сделаем хитрее.
Но Димка, разумеется, не знал, как было в прошлый раз, и не слышал ни о каких чайниках. Для Димки прошлого раза не существовало.
Глава шестая А все из-за Димки
Мы с Димкой поднялись по широкой гулкой лестнице, пролеты которой были затянуты металлической сеткой, и остановились у класса.
Ну, начинаем новую жизнь! торжественно возвестил я. На первом этапе главное сдержаться и ничего не сорвать со стены.
Чего ничего? сонно спросил Димка, зевая в кулак и вытирая навернувшиеся от зевка слезы.
Сейчас увидишь, сказал я и взялся за ручку двери.
В проходах между партами, сбившись в привычные кучки, негромко гомонили ребята. Мальчишки больше отдельно, девчонки отдельно. Кто-то торопливо переписывал у соседа домашнее задание, кто-то листал учебник. Лампы с белыми обручами, похожими на кольца-спутники Сатурна, лили с потолка холодный свет. А налево от двери, над стенгазетой «Голос 8-го «б» и листом ватмана с видами родного города, висел плакат: «Позор Гремиславу Карпухину, который тянет назад весь класс!»
Хы-хы-хы-ы! бодро засмеялся я, ткнув пальцем в плакат. Это, разумеется, ты, Андрей Зарубин? Молодец, Андрюша! Позор мне! Правильно. Так меня и нужно, чтобы я не тянул назад. Теперь я сразу все пойму и перестану тянуть.
Чего это ты? удивился такой неожиданной реакции Зарубин.
Как чего? сказал я. Признаю свои ошибки. Публично и самокритично сам себя осуждаю. Никто мне, дорогие товарищи, не виноват. Один я, дорогие товарищи, во всем виноват. И мне глубокий позор. Все, что я когда-либо переложил на ваши честные здоровые головы, я забираю обратно на свою больную и грешную.
Зубоскалишь? угрюмо поинтересовался Зарубин, поблескивая стеклами очков. Неужели на тебя и это не действует?
Чего зубоскалишь?! возмутился я. Действует! Еще как действует. До самых печенок. Я по-серьезному. Осознал я. Честное слово, ребята, осознал. Должен же я когда-то осознать!
В классе притихли. Вера Ильина надула щеки и, ткнувшись носом в парту, громко фыркнула. Петя Петухов со значением присвистнул. А Леня Васильев меланхолично проговорил, что в сухумском обезьяньем питомнике живет один очень остроумный орангутанг. Леня Васильев по любому поводу вспоминал про сухумский обезьяний питомник. И про орангутангов.
Шут гороховый! подступив ко мне, гневно проговорил Андрей Зарубин. Ты же комсомольский билет носишь! Где твоя совесть?
Да он что, тронулся, ребята? растерянно улыбнулся я. Заявляю совершенно официально и категорически: правильно, мне позор. Чего же еще-то?
Макнуть бы тебя сейчас как следует, поморщился зарубинский подпевала Витя Соломинцев, вот чего. Чтобы не балаганил зазря.
И этот тронулся! захохотал я. Я, значит, тяну, мне позор, а они трогаются. Чего вы привязались-то? Какую вам еще нужно особую совесть? Чтобы я на коленки перед вами встал, хотите?
Остаемся сегодня всем классом после уроков и поговорим, решительно заявил Зарубин. Хватит, нужно кончать с этим делом.
Опять после уроков! пискнула Вера Ильина. Сколько же можно после уроков? Я сегодня не могу.
А в сухумском обезьяньем питомнике, мрачно прогудел Леня Васильев, каждый день остаются после уроков.
Прозвенел звонок, и в класс с журналом под мышкой вошла Софья Владимировна Она вошла и тихо сказала:
Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста.
Положила журнал на стол, оглядела класс и попросила:
Витя Соломинцев, ты выше других, сними, пожалуйста, то, что висит над стенной газетой. Мне это будет мешать вести урок. И вообще я считаю, что подобные лозунги м-м даже вредны.
А я, Софья Владимировна, считаю наоборот, встал Андрей Зарубин. Я считаю, что они полезны. Нужно же как-то воздействовать на человека. Иначе он вообще не знаю до чего докатится.
Софья Владимировна внимательно посмотрела на Зарубина, отвернулась и подошла к окну, за которым густо синел поздний рассвет. Она стояла у подоконника боком к классу и ждала, когда утихнет шум. У нее была такая привычка молча дожидаться тишины.
Снаружи окна, на поперечинах рамы, тонким бордюрчиком лежал синий снег.