«Он» относилось к папе, который сидел на трех, плашмя лежащих один на другом чемоданах и смотрел телевизор. Мама всегда говорила о папе так, словно он отсутствовал. Непосредственно к нему она обращалась лишь в исключительных случаях.
По телевизору транслировали хоккейный матч. Сборная команда Советского Союза играла со сборной Чехословакии. На телевизоре стояла сковородка с длинной ручкой и одна в другой две кастрюльки. А по комнате на стульях, спинках кровати, письменном столе, диване и даже на круглом аквариуме валялись рубашки и полотенца, пиджаки, галстуки и кофточки. Казалось, в комнате что-то недавно искали и раскидали вещи куда придется.
Комната у нас всегда выглядела так, словно в ней недавно что-то искали. И ботинок совершенно неожиданно оказывался на столе, а немытые тарелки под кроватью, которую никогда не застилали.
Нет, он, конечно, ничего не слышит! крикнула мама. Хоккей ему дороже собственного сына. Его совершенно не интересует, где пропадал его сын. Хватит, я выключаю телевизор.
Попробуй, сказал папа, не отрываясь от телевизора и пуская колечками дым.
Попробовать выключить телевизор мама, однако, не решилась. Она снова обрушилась на меня.
Ты мне скажешь, где ты шлялся? закричала она.. Или так и будешь молчать, как истукан?
На хоккейном поле у ворот нашей команды образовалась свалка. Стадион выл, гудел и топал ногами. Иржи Холика за грубость удалили на две минуты с поля.
Сейчас все равно нашим штуку заколотят, сказал я, отчетливо вспомнив весь этот матч, который уже когда-то видел. Недоманский сейчас вырвется один на один со Старшиновым, обведет
его и бенц! заколотит. Хы-хы-хы-ы!
Папа не среагировал на «бенц!» Он весь вытянулся к телевизору. Наши играли с численным преимуществом, и над воротами чехов нависла серьезная угроза.
Мне долго тебя уговаривать? не отставала от меня мама.
Наши игроки блокировали ворота противника. Они всей командой оттянулись на половину чехов. И вдруг длинная передача, рывок Недоманского и перед ним один Старшинов. Удачный финт! Удар! Гол!
Телевизор захлебнулся от рева. Сверху зазвенели одна в другой кастрюльки.
Папа медленно повернул ко мне лицо и спросил:
Где тебя носило? Мать, вроде бы, к тебе обращается, не к стенке.
Хы-хы-хы-ы! обрадовался я. Заколотили! Видал? Я же сказал, что заколотят. И именно Недоманский. Сказал же.
Где ты был? повторил папа.
Где, где! хмыкнул я. С одним психом сидели, с физиком. Он свой день рождения отмечал, сто пятьдесят лет ему шарахнуло.
Папа поперхнулся дымом и встал.
Что? сказал папа. Мало, шляешься по ночам, так еще и хамишь?
Почему хамишь? возразил я. Я по-честному тебе говорю. Он при Александре Первом родился и с Пушкиным был знаком. Если не врет, конечно. И если все это мне не приснилось.
Папа растерянно посмотрел на маму. Мама сидела на неприбранной кровати и держалась за сердце.
Вот они, плоды твоего воспитания, сказал ей папа. Плоды твоей неразумной любви.
Мама не ответила. Тогда папа снова обернулся ко мне и спросил:
С Пушкиным, значит?
А чего? сказал я. Точно. С Александром Сергеевичем.
В тот же момент я отлетел к письменному столу и схватился за ухо. Папа попал по тому же уху, за которое мама тащила меня по коридору. Наверное, специально прицелился.
Чего ты дерешься-то?! взвыл я. Ы-ы-ы! Тебя бы так по уху! У-у-у!
Вскочив с кровати, мама бросилась ко мне и, защищая меня от папы, прижала к себе.
Ласточка моя. И это называется отец. Вместо того чтобы поговорить Других мер он не знает. А потом удивляется, что ты его не любишь. Тебе очень больно, моя ласточка? Ты кушать хочешь? И правильно, и не отвечай ему, где ты был. Он все равно ничего не поймет. Он давно забыл, что когда-то сам был ребенком.
Мама гладила меня по голове и приговаривала. А папа крякнул и опять уселся на чемоданы смотреть хоккей.
Чай я пил с холодными котлетами. И одновременно смотрел телевизор. Мама поправила на раскладушке простыни и сказала, что мне пора «баиньки». Она частенько говорила вместо «спать» «баиньки» и называла меня «ласточкой». Впрочем, «ласточкой» она называла меня не всегда. Нередко я превращался в «бандита» и «негодяя». Но стоило папе чуточку меня обидеть, как я вновь становился «ласточкой».
Между прочим, когда мне попадало от мамы, то папа тоже в свою очередь утешал меня. Правда, потихоньку от мамы. В такие минуты папа говорил, что ничего уж не поделаешь, такой у мамы вздорный характер, нужно терпеть. И давал мне рубль на кино. Или три рубля на мелкие расходы.
Держись за меня, говорил в такие минуты папа, протягивая мне три рубля. Мы с тобой мужчины и должны понимать друг друга. А мужчины женщину никогда не понимали и не поймут.
Наши выиграли у чехов со счетом 5 : 3. Я заранее знал, что наши выиграют именно с таким счетом, но все равно удивился. Я никак не мог привыкнуть к своему новому состоянию. Во мне никак не укладывалось, что то был сон. И еще я боялся, что мое ясновиденье пропадет зря. Завтра проснусь, и ничего не будет, все останется, как раньше.
Ласточка, баиньки, напомнила мама.
Ладно, сейчас, буркнул я и, скинув ботинки, выскользнул в коридор.