А еще они рассказывают о бершадской девице и молодом человеке из Немирова, которые направились в условный пункт на смотрины. Пока они съехались, молодой человек стал сизым, как голубь, а девица потеряла все зубы. Изза этого помолвка и не состоялась.
Знаете, однако, что я скажу? Не люблю я богопольских остряков и не выношу их шуточек. Если я уж описываю чтолибо, так только то, что вижу собственными глазами или по крайней мере что слышу от солидных людей, от коммерсантов.
Например, я сам слышал от гайсинского купца, что несколько лет тому назад в седьмой день праздника кущей с «праздношатающимся» случилась большая беда, можно даже сказать, катастрофа, вызвавшая панику по всей линии и взволновавшая всю округу. Катастрофа произошла изза одного еврея и священника. Передаю это в отдельном рассказе, точно так, как мне об этом сообщил гайсинский купец. Люблю рассказывать только то, что сам слышал. Почитайте и вы тоже убедитесь, что все это сущая правда.
Гайсинский купец не соврет.
Чудо в седьмой день кущей
Вот так, степенно, не спеша, принялся мне рассказывать гайсинский купец, повидимому весьма солидный человек, о катастрофе, происшедшей у них на узкоколейке, где поезд называют «праздношатающимся» (о нем я уже рассказывал вам раньше). А так как купец рассказывал мне эту историю, сидя в этом самом «праздношатающемся», которому всегда не к спеху, а в вагоне было нас всего лишь двое, он расстегнул, как полагается, все пуговицы, развалился, как у отца в винограднике*, и говорил не торопясь, смакуя каждое слово, поглаживая при этом свой животик и посмеиваясь от удовольствия, которое, повидимому, доставлял ему его рассказ.
Вы ведь едете в нашем «праздношатающемся», слава богу, уже вторую неделю,
значит, знаете его манеру. У него такое обыкновение прибудет на станцию, станет и уж никак не распрощается с ней. По расписанию ему, понятно, положено стоять определенное время. Например, на станции Заткевичи его стоянка час пятьдесят восемь минут, на станции Соболевка, о которой я рассказываю, ему надо стоять час и тридцать две минуты, ни секунды больше. Но пусть ему будет столько болячек, сколько лишних минут он простаивает и в Заткевичах и в Соболевке сверх двух, а то и сверх трех часов. Все зависит от того, сколько времени занимают «маневры». А что у «праздношатающегося» называется «маневрами», вам ведь нечего рассказывать. Выпрягают паровоз из оглобель, и вся бригада кондуктора, машинист, кочегар садится с начальником станции, жандармом и телеграфистом пить пиво бутылку за бутылкой.
Ну, а что делают пассажиры во время «маневров»? Да вы и сами видели, что они делают. Не знают, куда деваться, бьются головой о стенку: кто зевает, кто, забившись в угол, дремлет, а кто прохаживается, заложив руки за спину, по платформе и тихонько напевает.
И должно же произойти такое на станции Соболевка во время «маневров»! Стоит однажды утром в седьмой день кущей, заложив руки за спину, обыкновенный любопытствующий еврей из Соболевки и глазеет на отцепленный паровоз. Что, однако, нужно здесь соболевскому еврею? Ничего. День праздничный, помолился в свое удовольствие, отбил гейшайнес;* сходил домой, поел; на душе полупраздничнополубуднично, судьба его там, наверху, подписана, дома делать нечего, вот он взял палочку и побрел на вокзал встречать поезд.
Встречать поезд это, должны вы знать, обычное занятие в нашем краю. Настает время прибытия поезда, и все мчатся на вокзал в надежде когонибудь встретить. Кого встретить? Что встретить? Теплицкого еврея, ободивковскую еврейку, голованивского священника? Тоже мне счастье! И все же идут. Правда, железная дорога была еще тогда в диковинку, «праздношатающийся» только что пошел, и было на что поглядеть и что послушать. Как бы там ни было, утром в седьмой день праздника кущей после «приговора», как я уже говорил вам, стоял полупраздничнополубуднично настроенный соболевский еврей с палочкой в руке и глазел на выпряженный из оглобель паровоз.
Ну и что же? Кому какое дело, если соболевский житель стоит и разглядывает паровоз? Пусть себе стоит на здоровье. Так нет же! Должен найтись среди пассажиров священник из здешних мест, из Голованивска. Это недалеко от Гайсина. Нечего делать вот и расхаживает священник по платформе, как все прочие, заложив руки за спину, и тоже останавливается перед паровозом.
«Послушайка, Юдко! обращается священник к еврею. Чего ты здесь не видал?» Отвечает ему сердито еврей: «Почему это Юдко? Меня зовут не Юдко, а Берко». «Пусть будет Берко. Что ты здесь глазеешь, Берко?» «А вот стою и разглядываю божье чудо, отвечает еврей, не сводя глаз с паровоза. Как будто совсем пустяк, чепуха стоит повернуть один винтик сюда, другой туда и такая махина начнет ходить». Тогда священник вновь обращается к нему: «Откуда ты знаешь, что, если повернуть один винтик сюда, другой туда, машина начнет ходить?» «А если б не знал, зачем бы я говорил?» «Кугл* ты знаешь как едят, говорит священник, вот что ты знаешь». Не мог стерпеть такого поношения еврей (соболевские евреи все с амбицией). «Нука, батюшка, потрудись взобраться со мной на паровоз! говорит еврей. Я тебе в момент растолкую, почему паровоз ходит и почему останавливается». Это задело священника не на шутку. Как? Этот еврейчик будет ему объяснять, почему паровоз ходит и почему останавливается?! И он сердито говорит: «Лезь, Гершко, на паровоз!» «Я не Гершко, а Берко», поправляет его еврей. «Пускай Берко. Полезай, Берко!» «Что значит полезай? спрашивает еврей. Почему мне лезть? Полезай сначала ты, батюшка!» «Да ведь ты меня учишь, а не я тебя, ядовито говорит священник, значит, тебе первому и лезть». Одним словом, спорили они, спорили, наконец коекак оба взобрались на паровоз, и соболевский еврей принялся объяснять священнику всю премудрость машины, затем тихонько тронул один рычаг, другой, и раньше, чем они опомнились, паровоз тронулся с места и, к их великому ужасу, пошел.