2. А ваш нос?
Ты смотришь на мой нос? спросил я внезапно в тот же самый день одного моего приятеля, который подошел ко мне, наверное просто для того, чтобы обсудить какое-то свое дело.
На твой нос? С чего ты взял? ответил он.
Ну, а я ему, нервно улыбаясь:
Ведь он у меня свернут на сторону, разве ты не видишь?
И я заставил его внимательно рассмотреть мой нос, так, словно этот его дефект являл собою непоправимый ущерб, нанесенный всему мирозданию.
Приятель посмотрел на меня сначала в некотором ошеломлении. Потом, по-видимому, заподозрил, что нос мой возник так неожиданно и не к месту просто оттого, что его дело ко мне я счел не заслуживающим ни внимания, ни разговора, похлопал меня по плечу и пошел дальше, оставив меня без ответа. Я удержал его за рукав.
Да нет же! сказал я. Мы обязательно поговорим о твоем деле. Но сейчас ты уж меня прости!
Сейчас ты не можешь думать ни о чем, кроме своего носа?
Я просто никогда не замечал, что он у меня свернут вправо. Сегодня утром жена сказала.
Да что ты говоришь? воскликнул приятель, и в глазах у него сверкнули недоверие и насмешка.
Я посмотрел на него так, как смотрел уже сегодня утром на жену, то есть со смешанным чувством унижения, досады, удивления. Так, значит, он тоже давно заметил, какой у меня нос, и, кто знает, кто еще, кроме него, и только я, один только я ничего не видел и, не видя, считал, что в глазах всех я Москарда с прямым носом, а оказывается-то вон что для всех я был Москардой с кривым носом, а ведь сколько раз, ни о чем не подозревая, я обсуждал кривой нос какого-нибудь Петра или Павла и сколько раз, следовательно, надо мною смеялись и говорили:
Нет, ты только посмотри на этого бедолагу он еще считает себя вправе судить о чужих носах!
Разумеется, я мог бы утешить себя мыслью, что, в конце концов, мой случай был самым распространенным и банальным случаем, только липший раз подтвердившим ту общеизвестную истину, что мы с легкостью замечаем недостатки в других, а своих никогда не видим. Но первый росток болезни уже пустил корни в моей душе, и потому это рассуждение меня не утешило.
Напротив, я
весь сосредоточился на мысли, что для окружающих я совсем не такой, каким до сих пор считал себя сам.
Но тогда я имел в виду еще только свой внешний облик, и так как мой приятель продолжал стоять передо мной все с тем же выражением насмешливого недоверия, я в отместку его спросил: а знает ли, в свою очередь, он, что ямочка у него на подбородке делит его на неодинаковые части одна более выпуклая, другая более плоская?
Что? Глупости! воскликнул приятель. Я знаю, что у меня на подбородке ямочка, но все совсем не так, как ты говоришь!
Ну так давай прямо сейчас зайдем в парикмахерскую, и ты сам посмотришь! предложил я.
Но когда, зайдя в парикмахерскую, приятель с изумлением увидел этот свой изъян и признал, что я был прав, он пожелал скрыть от меня свою досаду. Он сказал, что в конце концов это такая мелочь!
И разумеется, это была мелочь. Но тем не менее, следуя за ним в некотором отдалении, я увидел, как он остановился перед витриной какой-то лавки, потом дальше перед другой, потом в третий раз, и надолго, перед какой-то зеркальной дверью и все время разглядывал свой подбородок. И я уверен, что, вернувшись домой, он тут же бросился к платяному шкафу, чтобы заново освоиться с этим своим изъяном. И я нисколько не сомневаюсь, что в отместку или просто чтобы продолжить игру, заслуживающую, конечно, самого широкого распространения, он в свою очередь (подобно мне) осведомился у какого-нибудь приятеля, заметил ли тот, что подбородок у него с небольшим изъяном, и сразу же после этого открыл приятелю глаза на какой-нибудь дефект в его собственной внешности, выискав что-нибудь у того на лбу или, там, на губах. Ну, а этот приятель в свою очередь и так далее, и так далее Ну да, ну да, я готов поклясться, что несколько дней подряд в благородном городе Рикьери я наблюдал (если, конечно, это не был плод моего воображения) множество моих сограждан, переходивших от витрины к витрине и внимательно изучавших кто скулу, кто краешек глаза, кто мочку уха, кто ноздрю. А еще неделю спустя один из них подошел ко мне и, несколько смущаясь, спросил, правда ли, что, когда он говорит, у него дергается левое веко?
Ну разумеется, дорогой, поспешно ответил я. Зато у меня видишь? нос свернут на сторону. Но я это знаю сам, мне не нужно, чтобы ты мне об этом говорил. А брови у меня видишь? домиком! А уши нет, ты посмотри! одно оттопыривается больше, чем другое. А пальцы? Сплющены! А взгляни на мизинец видишь, как он искривлен? А ноги? Вот эта, эта, думаешь, она такая же, как та, другая? О нет! Но я сам, сам все это знаю и не нуждаюсь в том, чтобы ты сообщал мне об этом. Будь здоров!
И я так и оставил его стоять с открытым ртом. И только когда уже отошел на несколько шагов, услышал, как он меня окликает: Эй!
И эдак спокойно-спокойно, маня меня пальцем, чтобы я подошел поближе:
Прости, а после тебя у твоей матери были еще дети?
Нет, ни после, ни до, я единственный ребенок. А что?
А то, сказал он, что если бы твоя мать родила бы еще, то это снова был бы мальчик!