Ломоносова подняла из подушек красное заплаканное лицо:
Да-a, тебе хорошо-о, за тебя не сватают этого заморыша-а И была бы сваха простая выгнали бы вон!.. А царицу не выгонишь как велит, так придется сдела-ать!..
Ах, да что ты зряшно себя терзаешь? Ведь она же сказала, что неволить тебя не станет. Через год, коли переменишься ты к Лексей Лексеичу, ну тогда Ну а нет значит нет. Я своими ушами слышала.
Вытянув опухшие губы, та не отступала:
Да-a, а коль не я, а царица переменится? И заставит выйти? Папенька ослушаться не посмеет, да и я тож Вот ведь горе будет!
Да не будет, не будет, хватит причитать! чуть ли не прикрикнула на нее кузина. Тоже мне, кисейная барышня! Я почла бы за счастье такое горе.
У Елены даже слезы как будто высохли:
Ты про что толкуешь, Матреша?
Я почла бы за счастье выйти за Константинова.
Да неужто? Ты ж со мной давеча хихикала над его худобой и длиннющим носом?
Отведя глаза, двоюродная сестрица ответила:
Ну, хихикала что ж с того? Оттого как и в самом деле потешный вид. Но царица-то верно говорила: благородный и добрый человек. А таких нынче поискать.
Фыркнув, Ломоносова заявила:
Вот и поищу! Ну а ты, коли хочешь, можешь выходить за этого замухрышку.
Я бы вышла, да не зовет. Он в тебя влюблен государыня точно говорила.
Окончательно успокоившись, собеседница сказала польщенно:
Говорила, верно. Мало ли чего ну, влюблен. Я ж не влюблена!
Стерпится слюбится, бают в народе.
Не хочу терпеть!
Больно ты разборчива, как я погляжу.
Просто я себе цену знаю. И продешевить не хочу.
Ох, неправда твоя, Ленусь. Алексей Алексеич вовсе не дешевка. Перестань капризничать, успокойся и попробуй узнать Константинова получше.
Это как же?
Попроси родителев пусть нарочно пригласят сюда отобедать. А затем ступай прогуляться в сад, посиди с ним в беседке, потолкуй о его жизни, о книжках: он библиотекарь, знает языки, значит, книжки любит. Ты их любишь тож. Вот и есть о чем покалякать.
Усмехнувшись, Леночка прицокнула языком:
Хитрая лиса! Всё уже наперед придумала. И откуда такие знания, как себя вести с кавалерами?
Та пожала в ответ плечами:
Ниоткуда. Так, по размышлении здравом.
Вытерев глаза, дочка Ломоносова тяжело вздохнула:
Ладно, я подумаю. Может, и решусь пригласить
А на кухне в это время разговор вели брат с сестрой Цильх Иоганн, ставший в России Иваном Андреевичем, и Елизавета Андреевна. Брат работал мастером на стеклянном заводике Ломоносова, расположенном в Усть-Рудице, близ Ораниенбаума, под Питером, там выпускались линзы, в том числе и очечные, бисер, утварь, смальта для мозаик. Он специально прискакал к зятю накануне вечером для встречи с императрицей, привезя на показ образцы их продукции.
Говорили, разумеется, по-немецки:
Да, теперь заживем отменно, с удовольствием доедал остатки угощений старый холостяк. Государыня одобрила наши изделия и особенно бисер, на сегодняшний день лучший в Европе. Новые заказы получим. А коль скоро Михель станет во главе Академии, то поможет привлекать грамотных людей, знающих стекольное производство.
Ох, не знаю, не знаю, озабоченно отвечала Лизхен, убирая посуду в шкаф. Больно нездоров. Я боюсь, коли примет он это место, то работа подорвет его силы окончательно.
Не преувеличивай. Он у нас двужильный. Настоящая крестьянская косточка. И с болезнью справится.
Если бы ты слышал, как во сне он стонет порой!
Посерьезнев, Иван Андреевич посмотрел на сестру:
Плохо, что ль?
Уж не хорошо, это точно.
Что врачи ему говорят?
Что они могут говорить! Меньше есть жирного и острого, ноги держать в тепле, долго не стоять, чтоб отеков не было Плохо помогает!
Помолчав, Цильх проговорил:
А не дай Бог что с Михелем случится, всё у нас пойдет прахом, потому как завод прибыль не дает, сводим концы с концами еле-еле. Только на его деньги существуем.
Не накаркай, брат! Женщина перекрестилась. А потом добавила тихо: Я без Михеля жить не смогу, он второй бог в моей жизни после Иисуса.
Иоганн вслед за ней перекрестился:
Будем уповать на милость Господню.
А во вторник, 8 июня 1764 года, к ним пожаловал земляк Ломоносова, прибывший в Петербург с торговым обозом: привезли на продажу ягоды, жир барсучий, мед и другие дары северной природы. Звали земляка Яков Лопаткин, а с собой он взял сына своего, пятнадцатилетнего Федора. Оба оделись празднично для столицы: белые рубахи с вышивкой, темные порты, сапоги; волосы расчесали на прямой пробор, только у отца еще борода, а у сына жидкие усишки; но похожи были между собой, точно сделаны на одной мануфактуре.
Ломоносов их принял по-отечески (самому пятьдесят три, Якову чуть за тридцать), угостил, расспросил о своей родне. Михаил Васильевич был один у матери, и она умерла, когда ему исполнилось только восемь. А от мачехи родилась сестрица Мария (он уже учился в то время в Москве, в Славяно-греко-латинской академии), младше его аж на двадцать лет! Превратившись в девушку на выданье, обвенчалась Маша с их соседом Евсеем Головиным, родила ему четверых детей: старшую Матрену, среднего сына Михаила (назвала его в честь любимого ученого брата), младших Петра и Анну. Часто брат и сестра Ломоносовы обменивались письмами, а три года тому назад взял он к себе в Петербург для дальнейшего воспитания и образования ставшую подростком Матрену. Благо она была почти ровесницей Леночки. Обе и росли дальше вместе, только Матрена больше помогала Елизавете Андреевне по хозяйству кухня, погреб, разносолы всякие и стряпня занимали девушку много больше, чем науки и книги.