Был у них в деревне Матигоры старец Никодим. Многие считали его сумасшедшим.
Он зимой и летом ходил в рубище и питался милостыней. Иногда с ним случались припадки повалившись на спину, корчился в пыли, скалился, хрипел. А когда пребывал в относительном спокойствии, рассуждал вполне здраво. Будущее угадывал. Говорил, что замаливать грехи тоже грех, ибо выпросить у Создателя жизнь вечную никому нельзя; все грехи прошлые, настоящие и будущие суть уже искуплены Иисусом Христом на кресте; значит, нам дарована жизнь вечная просто так, бесплатно, и, уверовав в Иисуса, мы тем самым принимаем этот дар; и от нас зависит, как им распорядиться или же во благо себе, или же во зло, ибо геенны огненной тоже никто не отменял. Ломоносов еще ребенком думал над этими словами, но понять до конца не мог: если все грехи заранее прощены получается, можно жить, греша напропалую? А тогда за что души грешников низвергаются в ад? В девятнадцать лет даже уходил в поисках ответов к старообрядцам, но и там не нашел искомого, возвратился в мир А однажды старец Никодим предсказал ему будущее дескать, славы добьешься превеликой, да не доживешь до седых волос.
Но теперь, к пятидесяти трем годам, седины у него на висках уже много. Как же так? Врал старик?
В пятницу, 16 июля, Михаил Васильевич собирался ехать из Питера в деревню к семье, как внезапно явился полупьяный Барков и поведал ему последнюю новость: в типографии Тауберта набирается книжка свод древнерусских летописей (их Иван переписывал для набора), а на титульном листе значится: составление, предисловие и комментарии ординарного профессора Петербургской Академии наук АЛ. Шлёцера.
Почему «ординарного профессора»? изумленно проговорил Ломоносов. Он ведь не назначен пока. Обсуждения не было и указа нет. Я решительно стану против.
Коли нет, значит, скоро будет, чуть покачиваясь, произнес копиист. Говорят, что это дело решенное. Тауберт передал Катьке Шлёцеровы бумаги план работ и прочее; и она от счастья писала кипятком, их узрев; вроде бы сказала, что именно такого профессора истории русской науке и не хватало.
Михаил Васильевич хмуро пошутил:
Да уж, только Шлёцера в профессорах не хватало нам!
Верно бают, что рыбак рыбака видит издалека, а немец немцу глаз не выклюет! хохотнул нетрезвый. Напустил херр Питер Алексеевич немчуры, вот и расхлебываем теперя.
Немец немцу рознь. Вон покойный профессор Рих-ман царство ему небесное! что за умница был, скромник, не заноза; а каких соображений великих! И профессор Миллер, несмотря на его тщеславие, дельный человек и ученый. Уж не говоря о Бернулли! Впрочем, Бернулли швейцарец, а не немец.
Вовремя уехал отсюда, слава Богу.
Для него, может, слава Богу, а для нас, для России худо, что уехал.
Помолчали.
Что же делать будем, господин профессор? Жаловаться, нет? Но кому жаловаться, коль сама государыня-мать ее!., к этому Шлёцеру благоволит?
Ломоносов только вздохнул:
Надоело всё! Шлёцеры, тауберты, императрицы Пропади они пропадом!.. Возвращаюсь к себе в деревню на Рудицу. Посмотрел на Баркова. Может быть, со мной?
Не могу-с, завтра должен быть в присутствии, аки штык. А сегодни напьюся с горя. Не пожалуйте гривенник на опохмел?
Покачав головой, но достав из жилетного кармана монетку, Михаил Васильевич проворчал:
Ох, загубишь ты себя, Ванька-недотепа!
Тот расплылся:
А и загублю что ж с того? Никому не нужон, и никто слезки не прольет.
Кто же виноват? Ты и виноват.
Не, не я. Жизнь в России такая, что таланты никому не нужны.
Выходи за Константинова. Он хороший человек, хоть и старше тебя намного. Будет заботливым мужем и родителем.
Девушка ответила:
Может быть, и выйду Срок придет, мне шешнадцать минет, и тогда обсудим.
Михаил Василевич с болью отозвался:
Не обсудим, дочь. Я не доживу И тебя под венцом уж не увижу
Папенька! Родимый! Что ты говоришь? Не накличь на себя беду этими словами!
У меня предчувствие.
Ты еще поправишься, вот увидишь. И понянчишь внуков мальчиков и девочек.
Был бы счастлив безмерно. Токмо не уверен
Уж родные
не знали, чем его развлечь, как спасение явилось само в виде гостей из архангелогородских земель. Как и обещал, Яков Лопаткин, возглавляя новый обоз, прибыл в Петербург с Мишей Головиным восьмилетним племянником Ломоносова.
Небольшого росточка, худенький, пугливый, мальчик пошел не в дядю был черняв и смугл (чем напоминал и сестру Матрену). Поклонился в пояс, как его учили, и дрожащим от волнения голосом произнес:
Здравствуйте, ваше высокородие, господин профессор!
Тот расхохотался:
Здравствуй, дорогой. Дай тебя обниму по-родственному. Экий ты тщедушненький, право. Мало каши ел? Ничего, мы тебя откормим.
Кашу не люблю, заявил малец.
Да? Не любишь? А что любишь?
Рыбу люблю во всех видах. Репу, квашеную капусту. Яблоки моченые.
Этого добра у нас хватит. Ну-с, рассказывай давай о своем матигорском житье-бытье. Как там матушка твоя, а моя сестрица, живет?
Кланяться велела. И просила не серчать, что прислала на твое попечение двух своих детишек. Ведь не оттого, что кормить нечем тятька мой и кузнец искусный, землю пашет, рыбу ловит, и у нас коза, куры, утки. Кушаем пристойно. Токмо для учебы нет совсем никаких возможностев. В Пе-