А они, эти паломники... увидел выражение её лица и понял, что должен тщательно выбирать слова, собственно... когда они должны прийти? То есть, когда вы их ожидаете, сегодня? На этой неделе?
Острая и холодная, как циркуль, она отвернулась от него:
Пойдём, милый, вернёмся. Пицца стынет.
Он поднялся за ней, смущенный и обеспокоенный.
Моя Тамар, сказала она на лестнице, шлёпая перед ним верёвочными сандалиями, она убирает там, в спальном зале, раз в неделю она приходит, набрасывается и драит. Но сейчас ты видел пыль.
Снова сели за стол, но что-то между ними изменилось, исчезло, и Асаф не знал что. Он был взволнован от чего-то, что витало и не было сказано. Монашка тоже была рассеяна и не смотрела на него. Когда она так погрузилась в себя, её щёки стали ещё более выпуклыми, и со своими узкими продолговатыми глазами она казалась ему старой китаянкой. Некоторое время они ели молча или делали вид, что едят. Раз от разу Асаф бросал взгляд вокруг: там стояла маленькая кровать, увенчанная горами книг. На столе в углу стоял чёрный телефонный аппарат, старый-престарый, с круглым диском. Ещё один взгляд, и глаза его задержались на чём-то: предмет, похожий на статуэтку осла, скрученную из ржавой железной проволоки.
Нет, нет, нет! рассердилась вдруг монашка и стукнула двумя руками по столу, Асаф перестал жевать. Как так можно? Есть и не разговаривать? Жевать, как две коровы? Не беседуя о делах задушевных? И что за вкус у этой твоей пиццы, сударь мой, без беседы?! и оттолкнула от себя тарелку.
Он быстро проглотил, то, что было во рту, не зная, как выкрутиться:
А с Тамар... на этом имени ему слегка перехватило горло, с ней вы разговариваете, да? его голос показался ему слишком высоким, искусственным.
Понятно, что она заметила его жалкую попытку уклониться от разговора о себе и смотрела на него с насмешкой. Но он уже начал говорить о чём-то и не знал, как достойно отступить, и вообще он не был силён в искусстве лёгкой беседы (иногда, когда бывал с Рои, Мейталь и Дафи и требовались лёгкость и остроумие или просто весёлый трёп, он чувствовал себя так, как будто должен был развернуть танк в комнате).
Так она... Тамар, она каждую неделю к вам приходит? Да?
Он видел, что ей не хочется ему отвечать, и, тем не менее, при упоминании Тамар искорка снова зажглась в её глазах.
Уже год и два месяца она бывает у меня здесь, сказала она и с гордостью погладила свою косу, она немного работает, потому что ей нужны деньги, и в последнее время много денег. А у родителей она, разумеется, не берёт. Асаф заметил, что она слегка сморщила нос, упомянув родителей Тамар, но не спросил, какое его дело. А у меня работа есть в избытке, ты видел: подмести спальный зал, выбить постели, в кухне начистить раз в неделю большие кастрюли...
Но для чего? прервал её Асаф. Все эти кровати и кастрюли, когда они придут, эти паломники, когда они... и благоразумно умолк. Почувствовал, что необходимо подождать. Повеяло знакомым ощущением: в тёмной комнате есть любимое им мгновение, когда фотография медленно проявляется в растворе, и линии начинают обозначаться. Вот и здесь, то, что услышал и то, о чём догадался, начало постепенно обретать некую форму. Ещё минута-другая, и он поймёт.
А после работы мы обе садимся, снимаем передники, моем руки и едим пиццу, она засмеялась, пицца! Только благодаря Тамар, я полюбила пиццу... И тогда мы, разумеется, спокойно и задушевно беседуем. Обо всём на свете она со мной говорит, моя маленькая. Он снова предполагал услышать гордую нотку в её голосе, и удивлялся, что есть такого в этой Тамар, его ровеснице, что Теодора так гордится её дружбой. А иногда мы спорим, огонь и сера, но всё по-дружески, на мгновение она сама показалась ему молодой девушкой, как очень хорошие подруги.
О чём же вы так много разговариваете? Вопрос вырвался у него с обескураживающим испугом, и сердце стиснула тупая зависть, может из-за того, что вспомнил, как Дафи сказала ему два дня назад, что когда он начинает что-то рассказывать, у неё появляется странное побуждение посмотреть на часы. О Боге? спросил с надеждой. Потому что, если они говорят только о Боге, это логично и терпимо.
О Боге? изумилась Теодора. Почему... разумеется... конечно, и Бог появляется иногда в разговоре, как без этого? Она скрестила руки на груди и удивлённо посмотрела на Асафа, раздумывая, не ошиблась ли в нём, и он знал, слишком хорошо знал этот взгляд и готов был из кожи выпрыгнуть, только бы стереть его в её глазах. Говоря
по правде, милый, о Боге я не люблю говорить... Мы уже не так дружны, как прежде, Бог и я. Он сам по себе, я сама по себе. Но что, мало на свете людей, о ком можно говорить? А душа? А любовь? Любовь больше не занимает тебя, молодой господин? Или ты уже решил все её загадки? Асаф покраснел и сильно мотнул головой. И не думай: мы и философские вопросы обсуждаем здесь за пиццей, по по! взволнованно выкрикнула она, может по-гречески, и взмахнула лёгкой рукой. И снова спорим до самых небес, так что башня начинает сотрясаться! О чём, спрашиваешь ты? (Асаф понял, что должен спросить и энергично закивал.) О чём только не спорим. О добре и зле, свободны ли мы, по-настоящему свободны, сверкнула лёгкая дразнящая улыбка, в выборе своего пути, или он предначертан, и нас только ведут по нему? И про Иуду Поликера мы беседуем, все записи которого Тамар мне всегда приносит, каждую новую песню! И всё записано тут у меня на магнитофоне Сони! И если, например, в кино идёт какой-нибудь очень хороший фильм, я тут же говорю, Тамар! Сходи, пожалуйста, для меня, вот тебе деньги, можешь взять подругу, и возвращайся поскорее, и расскажи мне всё, картину за картиной так и ей удовольствие, и мне польза.