Шестеро юбиляров из разных цехов были вызваны в заводской комитет.
Это, наверно, предварительно, догадывался начальник цеха. Объявят вам, в какой день будут чествовать. Иди, Анфиса Петровна, но только я тебя очень прошу, не волнуйся, а то ты у меня за эту неделю совсем извелась.
Нет, она вовсе не извелась. Наоборот, она расцвела и как будто помолодела. Она даже по ночам видела во сне, как стоит среди цветов на сцене и директор крепко жмет ей руку. А один раз ей даже приснилось, что он поцеловал ее в щеку! Проснувшись, она еще чувствовала этот поцелуй.
Гриша, это ты, что ли?
Чего это?
Да вот сейчас поцеловал меня в щеку?
Пожилой Гриша оторопело посмотрел на жену и укоризненно покачал головой.
Совсем спятила баба. Зачем бы это мне тебя целовать?
И все-таки сон казался прекрасным, и она думала: «Не надо никаких подарков. Есть вещи, которые дороже всяких подарков».
Она вернулась из заводского комитета в цех, неся в руках мужскую шелковую рубашку в блестящем целлофановом конверте. В широченную горловину рубахи была заткнута бумажка:
«Седых А. П. бр. шлиф. цех. разм. 45».
Анфиса Петровна смущенно сказала:
Мало ли как бывает. Ошиблись. Да я бы и против рубашки возражать не стала, сгодилась бы моему старику. Только у него шейка-то мушиная, а это ж хомут Председатель завкома и то извинялся, говорит: «Запятульский напутал». Но, говорит, дорог не подарок, а дорога любовь. Так и сказал: «В конечном итоге, говорит, дорога любовь».
Однако в этот «конечный итог» не поверили ни начальник цеха, ни шлифовщицы, для которых бригадир Седых была родной тетей Фисой, ни все те, кто поздравлял Анфису Петровну от чистого сердца и представлял себе свой собственный юбилей лет через пять или через десять. Не поверили и решили историю с мужской рубашкой сорок пятого размера придать гласности.
И что теперь будет, я не знаю. Наверно, крепко попадет председателю завкома. Директор скажет: «Что же это ты, горе луковое? Кадры надо знать не формально, а как говорится по-человечески!»