Тень облака легла на двор, противник скрылся в ней. Я не преследую его мстительность не к лицу мушкетеру. Не преследую, но счастье победы ищет выхода; как-то само собой, не думая, я отвожу руку, в которой шляпа с пером, кланяюсь и, гордо выпрямляясь, с издевательским хохотом кричу вслед побежденному нелепое, но полное ликования:
Кривое досвидание!
Лишь только я выкрикнул это, темнота там, в сводчатых воротах, начинает клубиться. Уже вычленились из нее знакомые фигуры. Они выступают на свет, гвардейцы и мушкетеры вперемежку, повторяя и повторяя:
Кривое досвидание! Кривое досвидание!
И я понимаю: прежнее прозвище забылось, но от нового не уйти. Игра, которая длилась столько счастливых дней, гибнет
Вспоминая ту далекую пору, я думаю: в игре человек переживает любовь и бескорыстную дружбу, творит подвиги. Кто знает, суждено ли тебе во взрослом существовании так безоглядно любить, как любил ты королеву, так храбро воевать с неправдой?
Кривое досвидание! пронзительно выкрикивают ребята, приближаясь, надвигаясь, и все прекрасное, что было в игре, сжимается в эти уродливые слова.
И я знаю: если достанет сил потом, когда-нибудь вновь создать воображаемый мир, мне и его не уберечь. Это как бы предсказано И каждый раз гибель таких миров волшебных ведь, как бы обыденно, смешно ни выглядели они со стороны, будет безвозвратной. Когда разобьется последний поймешь ли ты сразу смысл случившегося или не поймешь,
это будет как смерть.
Кривое досвидание! Кривое
Крики обрываются, наступает тишина. Все смотрят вверх. Там по балкону идет тетя Женя. Она не в обычном своем длинном байковом платье, похожем на халат, с небрежно, через одну застегнутыми пуговицами, а в гимнастерке с наганом в деревянной кобуре, оттягивающем широкий командирский ремень.
Мы, все ребята, смотрим на нее как зачарованные.
Доски настила звучат под ее ногами, как бой барабана. Она доходит до середины балкона, круто останавливается, поворачивается лицом к перилам, склоняется и, выпрямляясь, громко говорит:
Кривое досвидание!
Она просто повторила мои слова и движения, но немножко по-иному, отчего жалкость их, карикатурность исчезают.
И только воцаряется тишина, снова в ней отчетливо раздаются шаги. Это Лиля. Она разводит руками подол сарафанчика, низко приседает в медленном плавном движении и тоже повторяет:
Кривое досвидание!
Я понимаю опасность отвержения, самая страшная в человеческой жизни, миновала. Вместе с этим сознанием такая усталость охватывает меня, что лечь бы прямо тут, на середине двора.
Сейчас, в старости, я вглядываюсь в черноту ночи, которая, как многие и многие до нее, отдана воспоминаниям; очень редко они светлые. И так тяжело творить в них суд над собой. Самосуд?
Я вглядываюсь в неспокойную чернильную темень, только теперь понимая: тогда, в детстве, к тебе явились ангелы-хранители. Больше ничего не произошло. Одно это! И пока они будут все равно, рядом ли или вообще где-то в мире, их можно позвать; они непременно откликнутся. Только с каждым разом силы их будут убывать. В самом начале жизни помни, что придет и конец ее. Живи так, чтобы не явиться на сужденный тебе страшный суд совсем беззащитным, чтобы ни одна капля дарованного тебе тепла не застыла бы, не оледенела в холоде неискренних чувств, жадных страстей, малой и большой лжи, малого и большого отступничества.
Вот о чем неотвязно думается в ночи воспоминаний.
Живи так! Пожалуйста, живи так! говоришь себе.
Но ведь поздно менять жизнь
Пусть и поздно, все равно живи так!..
Остались месяцы, дни, часы сроки измерены.
Живи так, даже если остались только секунды. Живи так, хотя бы в этой жизни воспоминаний.
Равенство
Ночь за окнами была наполнена зарницами или сполохами пожаров. Мигал, задыхаясь, свечной огарок. Вагон был переполнен матросами, мешочниками, беженцами. Когда поезд останавливался, слышно было, как по-собачьи голодно подвывает ветер; в щель неплотно прикрытого окна вместе со снежинками летели запахи гари и несмолкаемый крик «а-а-а-а-а», еле слышный, быть может доносившийся даже не из степи, а из памяти, сохранившей недавние налеты банд.
Люди просыпались, прислушиваясь к близкой беде.
Когда поезд трогался, снова слышались сонные дыхания, становилось спокойнее. И уже на всю жизнь рождалось ощущение, что главное это ехать куда-то, быть в пути, только так можно избегнуть опасности.
Огромный матрос, сидящий рядом с нами тетей Женей и мной, вынул из вагонного фонаря свечу, укрепил на краю столика и ложкой вычерпывал из котелка крутую кашу.
Колеблющийся свет освещал его лицо с узкими, монгольскими глазами и провалившимся носом, оно было плоское и уродливое.
Меня подташнивало от голода, и я невольно следил глазами за ложкой. Матрос зачерпнул кашу и протянул ложку мне. Тетя Женя, быстрым движением отбросив в сторону руку матроса, сказала:
Он не голоден!
Матрос посмотрел на нее, зло нахмурившись, потом улыбнулся, отчего лицо его с провалившимся носом стало еще уродливее, и хриплым, гнусавым голосом проговорил:
Р-равенство, значит
Приближая к тете Жене плоское лицо, он сказал еще, растягивая слова, почти пропел: