Она поднялась наверх. Вот летящий Меркурий с крылышками на ногах; величественные гробницы Лоренцо и Джулиано Медичи. А вот и дивная Афродита, чуть улыбающаяся, держащая в руке снятую одежду
Валя остановилась перед ней очарованная и вдруг услышала, как рядом кто-то произнес тихо и благоговейно:
Какая совершенная красота!
Валя невольно оглянулась. Человек среднего роста смотрел на нее, именно на нее, а не на Афродиту, пристальным взглядом доброжелательных серых глаз. Он сказал задумчиво и просто, как будто был давным-давно знаком с Валей:
Красота, чистота и целомудренность во все века одинаково покоряют людей. Приблизительно две тысячи триста лет тому назад гениальный аттический скульптор Пракситель увидел девушку. Может быть, она была простой крестьянкой или дочерью ремесленника. Формы ее юного тела были совершенны, и скульптор, охваченный восторгом вдохновения, запечатлел ее красоту в мраморе, и вот мы с вами любуемся ею.
Да, прошептала Валя.
Ей было очень неловко, и она с удовольствием ушла бы в другой зал, подальше от этого спокойного, элегантного незнакомца, но это показалось ей невежливым. Ведь он не навязывался, он просто искренне любовался произведениями искусства.
Дальше они шли рядом, и он обращал ее внимание то на Аполлона Бельведерского подлинник статуи находится В Риме, в бельведере Ватиканского музея, то на Афродиту с острова Мелоса.
Как жаль, что она без рук! сказала Валя.
О, руки тут не имеют значения! Главное ее божественное тело.
Да, опять послушно согласилась Валя и отошла к Собаке второй половины четвертого века до нашей эры.
Время летело, как чемпион-конькобежец: круг, другой, третий. В алии спутник уже называл ее почтительно Валентиной Юрьевной и сам отрекомендовался Серафимом Матвеичем. Так было удобнее разговаривать. От скульптуры они перешли к живописи.
Валентина Юрьевна, вот посмотрите: дивный Джулио Романо, «Портрет Форнарины». Как нужно было Преклоняться перед женщиной, чтобы так передать красоту ее форм!..
Валя кивнула головой и пошла дальше. Только бы он не подумал, что она смущается перед обнаженной Форнариной. Ведь он в этом видит только создание художника.
А вот и французская школа. Вам нравится «Благовещенье» Вуэ? Оно целомудренно. А что вы скажете о Геркулесе и Омфале жизнелюба Франсуа Буше?
Валя поглядела на картину и слегка покраснела. Мускулистый смуглый Геркулес, сидя на скомканной постели, держал в крепких объятиях белую и, как показалось Вале, слишком толстую и нескромную Омфалу. Она сухо сказала:
Нет, мне это не нравится.
Он поспешно согласился:
Разумеется. Для нас это слишком откровенно, обнаженно. Но что вы хотите? Французы, чувственный восемнадцатый век Он обернулся к простенку и воскликнул в волнении: «Женская головка!» Валентина Юрьевна, да ведь это вы! Он схватил ошеломленную Валю за обе руки и переводил восхищенный взгляд с полотна на девушку. Какое сходство, потрясающе! Этот нежный овал лица, мечтательный взгляд и перламутр зубов за полуоткрытыми губами
Валя сконфузилась.
Ну, что вы! Но ей стало приятно, потому что действительно в этой женской головке было кое-какое сходство с ней самой.
Серафим Матвеич выпустил ее руки, сказал:
Простите, но я поражен, и начал объяснять: Тот же Франсуа Буше, восемнадцатый век, французская школа, но на этот раз грация, изысканность, утонченность И прошептал: О, если бы я был художником!.. Но, знаете, вас можно бы сфотографировать именно так: чуть закинутая головка, жемчужные серьги, большое декольте и роза на груди. И получилось
бессмертного Праксителя»
Хватит! крикнул Миша. Хорош гусёк, Праксителя в сводники приспособил!
Я уеду, глухо сказала Валя. Я не могу жить с вами, такая дрянь
Миша стукнул стулом об пол.
Ты не дрянь, ты обыкновенная дура! Или нет, необыкновенная дура! И отбросил стул в сторону. Валюшка, родная, никуда ты от нас не уедешь, а этого Серафима музейного блудотворца жив не буду, выведу на чистую воду!
В кабинет к Серафиму Матвеичу прорваться было не так-то легко. Секретарша в полной боевой готовности заслонила дверь своим сухопарым телом, зашитым в черный шелковый чехол. Миша грубо отпихнул ее и вошел.
Мише было двадцать четыре года, Серафиму Матвеичу вдвое больше. Миша горел и кипел, Серафим Матвеич сидел, спокойный и надменный.
Ваша сестра? Как Валентина Петрова? А-а, припоминаю, я доставал ей билеты в театр по ее просьбе. Что? Вы забываете, с кем говорите! Я прикажу Ка-ак? Ну, знаете, амурные делишки вашей сестрицы меня отнюдь не касаются. Ищите предполагаемого папашу в другом месте
То, что произошло после этих слов, было неожиданным как для Миши, так и для Серафима Матвеича. Миша пришел к Серафиму Матвеичу, чтоб исхлестать его беспощадными, гневными словами. Но внезапно он растерял все слова. Оскорбление, нанесенное его сестре, было слишком тяжелым. Он размахнулся и опустил тяжелую ладонь на дрябловатую, до бархатистости выбритую щеку Серафима Матвеича.
Серафим Матвеич вскочил с кресла.
«Очевидно, подеремся», мелькнуло в голове у Миши, и он оглянулся на дверь: хорошо ли она закрыта.