Я слуга Божий, торжественно произнес тот, размашисто перекрестился и снова вцепился в свой крест.
Лив проследил за движением руки, отметив про себя, что пальцы он слагал, словно щепотку соли держал.
Тебе не нравится моя работа? спросил иконописец, скорее риторически. Позови батюшку-настоятеля, пусть он меня отошлет.
Ты отступаешь от святых канонов, у тебя все святые как люди. Но это же не так! Они благочестивые святые. Вы же всего лишь грешники. Перед ними надо трепетать, страшиться неминуемой кары и повиноваться слугам Господа. Люди должны просить нас молиться за них, доносить до Господа их покаяния.
За это никаких денег не жалко, вставил лив.
Не уловив сарказма, поп истово закивал головой:
Никаких денег!
Выходит, я должен страшиться каждой иконы и просить ее пощадить меня, грешного, тряхнул головой иконописец. Мне всегда казалось иначе: смотришь на изображение и радуешься. А мысли приходят: этот простой человек достиг святости поступками своими и делами, любовью к ближним. Пусть же он и меня направит, пусть он и мне поможет, пусть он меня избавит от искушения и козней злых людей. И не страх тут, а любовь. Сколько не плати денег, а ее не купишь. Да и страх не поможет.
Что ты тут хулу наводишь! начал, было, поп, но лив его прервал:
То, как ты поклоняешься иконам, напоминает мне сказание про золотого тельца. За это Господь Бог наш Саваоф покарал людей. Разменная монета богов это Вера. Ее тоже не купить ни за какие богатства. Ты со мной не согласен, поп?
И снова,
не дав служителю, который успел только набрать полную грудь воздуха для своей гневной проповеди, заговорил. Точнее спросил.
Скажи мне, поп, имеешь ли ты право носить свой сан, заботиться о душах людских?
На сей раз ответить сразу не получалось, потому что вопрос не был до конца понятен служителю церкви. Как это имеешь право? С детства при отце-священнике, обучение грамоте, Святому писанию, освящение чуть ли не самим Папой. Чего еще надо?
Иконописец терпеливо ждал ответа.
Да, имею, твердо произнес поп, на скулах заиграл румянец. Я обучен этому.
Я не об этом, прямо глядя собеседнику в глаза, покачал головой лив. Принадлежишь ли ты к колену Левия? Левит ли ты?
Какое это имеет значение? удивился поп.
Значит нет. Съездил к главному Бате-хану, получил право быть священником, но с душой-то что?
Разве остальные слуги Господа все левиты? спросил поп и осекся. Словно пытался оправдаться, а этого он позволить себе никак не мог. В конце концов, он ближе к Богу, чем этот наглый иконописец.
Хорошо, я уйду, внезапно проговорил тот. Но прежде я хочу показать тебе, что иконы не более чем картинки, если в них не вкладывать душу. Я тут написал одну. Сюда, по заказу, так сказать. Мне она не по нраву, даже переписывать не хочу. И с собой забирать не буду.
С этими словами лив подхватил прислоненный к стене чей-то плотницкий топор и, стремительно сделав несколько шагов к дожидающимся быть установленными иконам, не глядя, коротко взмахнул инструментом и разрубил одну доску с изображением напополам.
На звук обернулись все, кто был внутри храма, и обомлели. Включая и самого иконописца.
Боже мой, прошептал он, побледнев, как полотно. Перепутал.
На попа было жалко смотреть. Он опустился перед разрубленной иконой на колени. Лицо исказила гримаса не то боли, не то ужаса. Он схватился за две половинки и крепко прижал их друг к другу, будто надеясь, что они волшебным образом срастутся вновь.
Шесть, проговорил лив. Это он, удрученный, невольно посчитал пальцы на руке разрубленного им святого.
Как великую драгоценность эту икону привезли откуда-то из Византии, попы Обновленной веры вокруг нее разве что хороводы не водили. Но на местных жителей, удостоенных чести лицезреть эту живопись, изображение производило удручающее впечатление. Было оно мрачным, черным и пугающим. Святой выглядел несколько кривобоким, плешивая голова, обрамленная пухом всклокоченных волос, почему-то казалась собственностью сумасшедшего. Скорее всего, из-за угрюмого взгляда косых глаз. Они напоминали, что есть где-то собаки, страдающие бешенством. Да еще и шесть пальцев на руке. Это уже ни в какие рамки не вписывалось.
Иконописец помнил, что при крещении ребенка обязательно осматривали на предмет отсутствия у того хвоста, шести пальцев и прочих изъянов. Соответственно и место подобным на церковных службах отводилось на задворках. А тут человек стал не просто служителем Господа, но и сделался со временем святым. Вот ведь какая коллизия!
Тем не менее, лив вовсе не собирался калечить чужую реликвию, старую, как культ Митры и такую же непонятную. Просто на этом месте раньше стояла его икона. Она была светлая и торжественная, но какая-то безжизненная. Он ее писал, отвлекаясь на всякую чепуху. Закончил и вздохнул с облегчением.
Но душа к работе не лежала. "Пустая", шептал он, созерцая. "Халтура", вздыхал, отводя глаза. И теперь, собираясь покинуть этот храм навсегда, во всяком случае, как работник, иконописец решил уничтожить свою икону, чтоб стыд не мучил. Но какая-то падла, какой-то нехороший человек, поменял местами доски.