Самому нравилось, людям нравилось. Мечталось, показать свои иконы в Новом городе, или даже стольной Ладоге.
Но не нравилось попам. Строгие дядьки с черными клобуками, то ли слэйвины, то ли непонятные византийцы, критиковали все: и знаки, и положение рук и даже персты на его работах. Каким образом эти попы могли влиять на устоявшиеся обычаи было непонятно. Тогда непонятно.
Народ роптал, но как-то безвольно. Никто не допускал даже мысли, что Вера может трактоваться как-то особливо, как-то иначе. Вера это же Истина. А она одна.
Свои слуги Господа, из земляков, тоже были поблизости куда им деться-то но в сравнении с возникающими то тут, то там пришлыми явно проигрывали в эпатажности. Свои казались какими-то убогонькими. Да и знатный люд все больше якшался с представителями Новой веры. Ну и ладно дело-то житейское, насильно свое общество никто не навязывал.
Пришлый иконописец терпел, сколько мог, критику и нравоучения. Не то, чтобы на него здорово наседали, но покоя не давали. Особенно старался молодой самоуверенный поп с уже наметившимся под рясой брюшком, холеной и очень богато одетой попадьей и массивным золотым распятьем на груди, которое он всегда покровительственно поглаживал, как пригревшегося за пазухой котенка.
Надо бы тебе причаститься, сын мой говорил он, старательно подбирая по-ливонски слова и поигрывая нежными пальцами по своему кресту.
Да пока не созрел еще, брат мой, отвечал лив, пряча усмешку в бороде. Был он старше попа раза в два и прекрасно знал, что тот предлагает: за обряд причастия этот слуга Господа брал плату. Не то, что было очень жаль денег, но почему-то не хотелось их отдавать.
Ох, сколько в тебе недопонимания, изображал лицом озабоченность поп. Оттого и иконы твои не будут чтимы.
Иконописец только пожимал плечами. Спорить не хотелось, да и не понял бы его нежелательный собеседник. Как объяснить, что работал он не за плату, во всяком случае писал свои работы, а так ему хотелось. Душа к этому лежала. Не втолковать, как ни пытайся, потому что словами такое выразить, конечно, можно, но, наверно, нельзя. Та же исповедь получится,
а за нее ныне платить полагается.
Но на этих разговорах дело не ограничилось. Ну, невзлюбил иконописца поп. Какой-то нехорошей ненавистью воспылал. Словно тот представлял для него угрозу. Наушничал своим старшим товарищам, старосту донимал. А чего хотел непонятно. Не хотел одного чтобы лив-иконописец находился где-то поблизости, в Каратаеве.
Дурное дело нехитрое отыскались пособники из стражников, готовые содействовать. За деньгу малую, или по причине своего равнодушия пес их разберет. Почуяв достаточную поддержку, поп вызверился окончательно. "Пора", сказал он сам себе и покашлял за спиной у иконописца.
Тот ловкими мазками кисти наносил сложную вязь знаков и символов, обрамляющих пространство алтаря. Лив был предельно сосредоточен, поэтому не сразу обратил внимание на нетерпеливый кашель позади себя.
Ну? недовольно спросил он, откладывая кисть.
Мажешь? поинтересовался поп.
Иконописец только вздохнул. Он, конечно, прекрасно осознавал всю "теплоту" отношений, возникшую между представителем церкви и им самим. Однако кроме досады ничего не ощущал. Ну и что, что поп щеки дует и рубит деньги за все: причастие, крещение, отпевание и прочие церемонии? Он от этого ближе к Богу становится? Поэтому лив никакого трепета к слуге Господа не чувствовал. Вот только не хотелось "лаяться", как это принято у слэйвинов. И спорить не хотелось. Спор не рождает истину, как какой-то умник пытался представить. Спор рождает склоку.
Гуще мажь, сын мой, не дождавшись ответа, проговорил поп.
Не отец ты мне, не приказывай, еле слышным голосом произнес лив.
Однако его все услышали. Даже те подмастерья из людиков, что наносили фон где-то в углу. Народ стал переглядываться.
Спокойно, спокойно, дети мои, зычным, хорошо поставленным голосом провозгласил поп. Даже эхо отразилось о купола и разбилось где-то о строительные леса. Нарекаю сего раба Гущиным.
Я не раб, твердо ответил лив и сжал на долю мига кулаки. Так же быстро успокоившись, он добавил. Я не Гущин.
Готов исповедаться?
Не очень, сказал иконописец и принялся чистить кисти.
Попу было вообще-то все равно, решится на исповедь строптивый художник или нет. У входа в храм паслись трое стражников, практически безоружных, если не считать топоров и ножей-скрамасаксов у каждого. Надо было всего лишь выманить лива на улицу и в присутствии хмурых стражников потребовать, чтоб тот шел на все четыре стороны подобру-поздорову.
Э, проговорил поп. Исповедь святое таинство. Первый человек, попавший в рай, был разбойником. Распятый на кресте, он исповедался Иисусу Христу, за что и был вознагражден последующим вечным блаженством.
Врешь, отложил кисть лив. А как быть с Илией-пророком, взятым живым на небо? Сдается мне, в рае пребывает. Да не он один.
Уймись, быстро ответил священник. Гордыня твоя лишь усугубляет бесовские мысли. Прошу тебя выйти из храма.
Эх, поп, вздохнул иконописец. Не ты меня сюда позвал, не тебе и просить меня выйти. Кто ты такой вообще?