Ну да, подтвердил он не без некоторого мстительного удовольствия, живу я тут. А вот тебя каким ветром сюда занесло?
Боаз важно подвигал туда-сюда тяжелыми челюстями.
Дела, братан. Я теперь на больших людей работаю. Тебе травка нужна? Или колеса? Есть всякое, могу показать
Он похлопал себя по карману.
Понятно протянул Цахи и скептически покачал головой. Не обижайся, братан, но тут тебе не светит.
Почему это? Что, у вас марсиане живут? Не зашаривают?
Цахи снова улыбнулся. Когда-то Боаз учил его уму-разуму, теперь настало время вернуть должок. Здешний район жил по другим законам, отличным от иерухамского бандитского беспредела.
Зашаривают, отчего же. Только с таким, как ты, да еще и в таком видном месте никто заводиться не станет. Тут у своих покупают, тихо-мирно, без лишних глаз.
А я, значит, рылом не вышел?
Точно, не вышел, рассмеялся Цахи. Помнишь, как ты мне в интернате говорил: «Посмотри на себя в зеркало, урод»? Вот и я тебе сейчас то же самое скажу. Посмотри на себя, а потом на этих чистеньких-беленьких. Кто тут к тебе подойдет, братан? Разве что я, по старой дружбе
Последнюю фразу он произнес в шутку, без какой-либо задней мысли, но иерухамец запомнил и позвонил через неделю. В квартире Голанов кипела подготовка к очередному протестному маршу, и Цахи, сидя у себя комнате, угрюмо выводил кистью крупное черное слово «Долой!».
Ты обещал помочь, сказал Боаз.
Я? поразился Цахи. Когда?
Боаз молча сопел в трубку. Он никогда не отличался многословностью. Рот дан человеку не для болтовни, а челюсти тем лучше держат удар, чем они тяжелее. Цахи вспомнил покатый, исчезающе малый лоб приятеля и улыбнулся.
Ты не так меня понял, братан.
Боаз шмыгнул носом.
Так. Ты ведь свой, интернатский. Не Беверли-хилз какой-нибудь. Короче, выходи сейчас, встречаемся в скверике у школы. Кое-кто познакомиться хочет.
Не дожидаясь ответа, он отсоединился, а Цахи отложил телефон и еще долго сидел, глядя на свои перепачканные краской руки. Из-за закрытой двери доносились голоса материнских подруг, фальшивый хохоток, громкие восклицания, возмещающие недостаток искренности силой звука и преувеличенностью интонации. Ложь звучала в каждом их слове, дышала в каждом их вдохе; они сочились ложью, как вонючие губки грязью, они пятнали ложью все, к чему прикасались Вот и у него на руках не краска, а грязь, фальшь, ложь Наследник, преемник, Ицхак
Он почувствовал внезапный приступ тошноты и выскочил в коридор. Туалет оказался занят, обе ванные тоже; расталкивая патлатых теток и гладеньких очкариков, Цахи проскочил через устланную транспарантами гостиную в кухню и с разбегу вывалил свое отвращение в раковину. Блевотина вот что было единственно правдивым в этом насквозь фальшивом дерьме За спиной воцарилось молчание; Цахи вытер рот и обернулся все присутствующие испуганно смотрели на него. «Плевать, подумал он. Я не ваш, я интернатский. Не какой-нибудь Беверли-хилз».
Это, наверное, пирожки, торопливо проговорила Ариэла, подбегая к
сыну. Или бутерброды с тунцом или масло несвежее Пойдем, Ицхак, пойдем. Ты закончил с плакатом?
Закончил, хрипло сказал Цахи и отвел ее руку. И с плакатом, и со всем. Я на улицу, подышать
Через год, когда Цахи Голана арестовали вместе с десятком других мелких сошек, он был уже опытной телефонной «наседкой», важным звеном в районной сети розничной торговли травой и таблетками. Сам он не касался ни товара, ни денег как говорил Боаз, работа бесконтактная, для чистюль. Прием заказов по телефону, только и всего. Заработок ему доставляли еженедельно в конверте; Цахи брал, не считая, бросал бумажки в ящик стола и тут же забывал о них. Итоговую сумму ему сообщил уже следователь на допросе Цахи в ответ равнодушно пожал плечами. Плевать он хотел на эти деньги разве в них дело?
Тогда зачем? спросил полицейский и добавил, не скрывая неприязни: Адреналинчику захотелось? Золотая молодежь, с жиру беситесь
Цахи снова пожал плечами. Внешне следователь был чем-то похож на Боаза, но в отличие от последнего категорически отказывался признавать в генеральском сынке «своего, интернатского». Цахи и «наседкой»-то стал исключительно для того, чтобы отгородиться, отвязаться, оторваться от родителей почему же теперь его судили именно как отпрыска «тех самых» Голанов, в самой тесной и непосредственной связи с ними? Это бесило парня и занимало его мысли куда больше, чем страх наказания. В конце концов, как могли наказать его, малолетку, да еще и по первому разу? Влепить условное? Дать испытательный срок? Заставить регулярно отмечаться в участке? Да и черт с вами давайте, влепляйте, заставляйте но при чем тут маменька с папенькой, будь они прокляты?!
Но выбирать не приходилось. Полицейские чины сразу почувствовали желтый потенциал этого, в общем, крайне незначительного дела и постарались раздуть его до немыслимых размеров. На каждый цахин допрос, на каждое судебное заседание слетались репортеры мухами на расчесанный гнойник. Цахи вылезал из машины и шел через стоянку в здание, а за ним сквозь строй объективов и диктофонов, как сквозь строй шпицрутенов, плелась задыхающаяся от стыда и ненависти мама Ариэла в темных очках и широкополой шляпе. Ицхак-преемник Ицхак-наследник какой позор, позор, позор!