на женском месте, элегантно подбритом, узком, то и дело мелькала, появляясь и прячась, откровенно дразня. Наконец, Нино замерла, подняла руки вверх, и приятная дрожь прокатилась по всему её телу, заставляя вибрировать каждый бугорок, каждую овальность.
Лис уже хрипел, а она не прикасалась к нему. Только прилегла чуть поодаль, чтобы он видел хорошо, и сама с собой начала играть: послюнявив пальчик, провела им по своим соскам, мяла их, оттягивала, щипала, издавая при этом сладострастные стоны; перешла затем к животу, бёдрам и другим заветным местам, возбуждая себя ритмично, даже исступлённо, начала действительно самопроизвольно подрагивать - низом живота, станом, ягодицами, вся заколыхалась, забилась, заходила ходуном на постели, выгибая шею и закатывая глаза, широко оскалившись. Извиваясь в путах, юноша взревел:
- Не могу больше, Нино, не могу, развяжи меня!
Но плутовка не подчинилась, а, легко поднявшись, оседлала его верхом и устроила бешеную скачку, будто бы хотела загнать до потери пульса. Оба задыхались, мокрые от пота, обезумевшие, бесстыдные. На лицо Антонины налипали волосы, и она, продолжая скачку, то склоняла голову, то откидывала назад. Наконец, вспыхнувшая в их глазах шаровая молния увеличилась, разрослась безмерно и разверзлась на тысячи сияющих искр, потрясая тела и души; постепенно начала гаснуть, гаснуть, уходить на нет и совсем исчезла, а в телах возникло изнеможение, расслабление и усталость
Женщина скатилась с любовника, развязала удерживавшие его тесёмки и прильнула с нежностью. Он её крепко обнял и прижал к себе, ласково шепнул:
- Кисонька моя, это чудо, чудо, - и поцеловал.
Улыбнувшись, она спросила:
- Значит, не жалеешь?
Он счастливо вздохнул:
- Нет, конечно! Ты богиня любви, просто Афродита.
- Ну, а ты просто Дионис. У тебя такие крепкие мышцы. Обожаю мускулистых мужчин.
Молодой человек посмотрел лукаво:
- Ну, и много их было у тебя, этих мускулистых?
Сморщив носик, бестия ответила:
- Ай, какая разница? Много, мало Все они забыты. Все они не стоят одного твоего мизинца.
- Правда? Не обманываешь меня?
- Я вообще никогда не вру.
Танцовщица легла на спину, подложила руки под голову и уставилась в потолок; Лис водил загрубевшей от мозолей ладонью по её шарикам-соскам. Произнёс негромко:
- Расскажи о себе.
Антонина дёрнулась:
- Тоже мне, придумал! Ничего не сообщу интересного.
- Расскажи, пожалуйста. Очень любопытно.
Нино слегка помедлила, но потом всё же согласилась:
- Ладно, слушай. Папа мой - сириец из Антиохии. Кто такой? Да возничий на ипподроме. До сих пор в бегах принимает участие. Может, ты и знаешь - старый Леонтий, нет? Ну, не важно. Мы с ним редко видимся. Мама из Ахайи - эллинка. Полюбила его, он её - в общем, понимаешь. Я и родилась. А потом он ушёл к другой. Мама умерла, а меня взяла тётя Комито. Вот и вся история.
- Нет, а как же дети? У тебя же двое детей.
- Ну и что, что дети? - женщина пожала плечами. - Залетала по глупости. И не успевала освобождаться.
- Сколько им исполнилось?
- Сыну - шесть, дочери - четыре.
- О, уже большие.
- Да, смышлёные крохи. Рассуждают почти как взрослые.
- Кто же их отец?
Антонина приподнялась на локте:
- А не слишком ли много вопросов за один раз? Для чего тебе?
- Просто ты мне нравишься. Знать хочу о тебе побольше.
- Много будешь знать - скоро состаришься. - И она обвила его шею руками, звонко поцеловала в губы. - Ты мне тоже нравишься. Тёплый и большой. От тебя пахнет по-мужски. Я с ума схожу от подобных запахов.
Он слегка лизнул козелок её ушка, а она от этого вдруг опять задышала часто, подалась к нему и затрепетала. Велисарий снова лизнул - чувственнее, страстно, запустил кончик языка в лабиринты раковины и добился новых судорог по всему её телу. Чаровница пробормотала:
- О, как хорошо Словно ты вошёл в меня снова
- Может, повторим?
- Обязательно, милый Только отдохну несколько мгновений.
Так они любили друг друга, бурно, яростно, а потом, не имея сил больше ни на что, задремали в тесных жарких объятиях. И проспали бы долго, если бы служанка, появившись на лестнице, их не разбудила:
- Господин Велисарий, господин Велисарий! Госпожа Комито с господином Ситой просят вас к себе.
- Передай, что уже спускаюсь.
Он поцеловал Антонину в губы, мягко произнёс:
- До свиданья, лапа.
Если не случится наряда, караула и других глупостей, я примчусь к тебе в грядущее воскресенье.
- Буду ждать, мой хороший, приходи скорее.
- Обещаешь, что ни с кем не изменишь мне за эти дни?
Женщина надулась:
- Как тебе не стыдно! Я не уличная гетера, между прочим. И живу только с теми, кого люблю.
- Значит, я по сердцу тебе?
- О, ещё бы, Лис!
Оба воина возвращались домой в нараставших сумерках. Глядя на товарища, Сита усмехнулся:
- У тебя такое блаженство на лице - прямо как начищенный золотой сияешь!
Сын гимнаста ответил:
- Да, я счастлив, Сита. Ничего подобного раньше не испытывал. Сказка, наваждение просто!