Так длилось часов шесть. Потом опять стало тихо. Через час подошли два буксира, волоча что-то тяжёлое. По правому борту заскрежетало громко и противно, словно неумелый слесарь пилил железный лист тупой ножовкой.
Мы догадались, что это кусок стальной сети. Запасной сети от входных бонов. Её наспех притащили сюда, чтоб обозначить место нашей гибели. Буксиры поставили сеть и отошли.
Наверху была ночь. В отсеках тоже. Мы освещались карманными фонариками, так как другое освещение нормальное, боевое и аварийное уже давно вышло из строя. И люди и механизмы
были неподвижны и безмолвны.
Командир повернулся к механику, спросил, чуть разжав губы:
Система всплытия у нас цела?
Механик дёрнул плечом:
Откуда нам знать, что у нас цело?
Проверьте.
И механик с замполитом пошли по отсекам, проверяя каждый то, за что отвечал.
Спустя полчаса механик вернулся в центральный пост и доложил, что в отсеках немного воды, механизмы контужены, а исправность системы всплытия он не может определить.
Дизеля как?
Лишь бы гребные винты были целы, ответил механик.
Мы решили всплывать. Всплыть для того, чтобы глотнуть свежего воздуха и погибнуть в бою. Мы думали только об одном: успеть выстрелить во врага хоть один раз
Командир с инженером-механиком долго совещались о том, как всплывать: с ходом или без хода. Они знали, что от их решения зависела наша судьба. Всплыви мы с ходом нас тотчас бы расстреляли. Рядом с нами была поставлена противолодочная сеть с отличительными огнями. Чуть тронувшись, мы потащили бы огни за собой и выдали себя. Стоявший у берега сторожевик всю ночь наблюдал за огнями, и от его пушек не отходили комендоры.
Всплывай без хода, сказал командир, и сразу оба дизеля на самый полный. Выдержат без прогрева?
И мы всплыли, но как? В трубах свистел сжатый воздух. Они покрылись инеем. А лодка задрала нос кверху и стояла, зацепившись кормой за камни.
Дуть! застонал механик. Больше ничего не остаётся. Дуть! И старшина трюмных направлял в пробитые цистерны сжатый воздух самое ценное, что есть на подводной лодке. Корма оторвалась от грунта, и лодка всплыла. Все, кроме семи человек механика, рулевого, трюмного, двух мотористов и двух электриков, выскочили наверх, чтобы драться! С кем и как? Неважно! Только бы драться.
Механик крикнул в переговорную трубу:
Оба дизеля вперёд самый полный!
И не успел он повернуть головы, как стрелки тахометров встали на четыреста восемьдесят оборотов. Машины не подвели. А наверху было тихо.
Механик с трюмным подбежали к трапу и, раскрыв рты, задрали головы. Об их лица разбивались солёные капли, падавшие с мокрого люка. А там, над люком, застыла тишина, подозрительная и страшная, как предательство. Дизеля гремели, и шумели за бортом волны.
Механик сказал трюмному:
Стой здесь, я узнаю, что там творится. Он вынул из кобуры пистолет, сунул его в карман кителя и полез по узкому трапу на мостик.
Наверху была ночь без звёзд, без луны. Люди толпились на мостике. У всех в руках поблёскивало оружие.
В чём дело? спросил механик.
Т-с, остановил его командир.
Ну в чём же дело? шёпотом повторил механик.
Сам не знаю, ответил командир, но мы идём и в нас не стреляют. Хорошо, что всплывали без хода. Огни не тронули. Противник, видимо, считает, что мы на грунте
Гремели дизеля, шумело море. Мы уходили в мокрую ночную Балтику.
Прошли сутки вторые третьи четвёртые У радиста рука устала работать на ключе. После передачи каждой радиограммы нам необходимо было погружаться и уходить в сторону. Погружаться на покалеченной лодке, рискуя не всплыть.
А берег не отвечал. Он молчал, словно его вовсе не было.
Мы прокляли всё, что только можно было проклясть. Мы прокляли море до последней его капли. А берег не отвечал. Берег молчал, словно его не было.
Порой мы думали, что рация неисправна, и включали её на приём. Тогда в наушниках звенела песня:
Не могли мы понять нашими воспалёнными мозгами, что штаб нам не верил. Берлинское радио оповестило весь мир, что в Данцигской бухте на малой глубине потоплена советская подводная лодка и что в ближайшее время она будет поднята. И когда в эфире зазвучали наши позывные, штабисты только качали головами: «Значит, лодку подняли, узнали шифры, коды и теперь устраивают ловушку. Нас не проведёшь!»
А мы звали на помощь тральщики. Мы не могли идти в Финский залив, перегороженный минами. Это было бы равносильно самоубийству.
Как командир изощрялся в словесности! Он кодировал фамилий членов экипажа и их биографии. Он кодировал стихи и ругань, курсантские прозвища знакомых офицеров, имена их жён и детей. А в штабе качали головами и говорили: «Значит,
и списки личного состава тоже известны противнику и кто-то из офицеров взят живым».
Мы болтались в море, расходуя последние тонны топлива. У нас один за другим ломались механизмы. И только люди стояли на местах. Потому что человек не механизм и выдержит что угодно. Радист сыпал и сыпал в эфир морзянку. У радиста были железные нервы. И нам ответили.
Командир дивизиона взял два тральщика, четыре охотника и сам повёл их навстречу «провокации».