Дверь парадного на тяжелом отвесе хлопнула громко, ударила об порог и точно в ответ ей откудато неподалеку, сверху, бабахнуло чтото звучно и гулко, как выстрел, и стекло тоненько тенькнуло. Константин замер на секунду, прислушался. Ничего не случилось. Опять ничего не случилось Он разочарованно махнул рукой, поднял воротник и побрел в сером промозглом тумане Инженерным поселком к первому Чугунному переулку, где в новом двухэтажном желтом здании располагалась его полицейская часть. Пора уже было поспевать на службу, потому что светало и колокола отзвонили к заутрене.
При выходе из поселка на Обуховскую улицу, протянувшуюся вдоль краснокирпичного заводского забора на добрую версту, стояла злополучная полицейская будка небольшой домик с одной дверью под навесом, выкрашенный в две краски: белую и черную, с красною каймой. В зверинце Зама, длинном деревянном бараке на Большой Морской, Костя видел смешную лошадь той же масти, что и полицейская будка. Давно это было, еще до пожара.
Будочник, отставной солдат Иван Чуркин, низенький, широкоплечий и кривоногий, одетый в серую шинель с башлыком на спине и громадный кивер времен Бородинской битвы был похож на перевернутое ведро. Опираясь двумя руками на грубую алебарду на длинном красном шесте, он стоял не под навесом, а прямо на ветру, открытый всем напастям непогоды северной столицы. Всем своим видом треплемый ветром страж порядка был укором забывшему о своих обязанностях молодому полицейскому, и красные маленькие глазки его взирали на Костю Кричевского пристально и недобро. Татаринподчасок, отданный будочнику в помощники и в услужение, торопливо кидал снег с тротуара возле будки большой и тяжелой деревянной лопатой. Рядом с будкой красовался уличный фонарь полосатый столб, выкрашенный подобно будке, с четырьмя чадными масляными горелками перед металлическими щитками, дававший свету ровно на два шага вокруг себя.
Нешто стреляли, ваше благородие? не то утвердил, не то спросил Чуркин, едва шевеля челюстями, стянутыми ремешком кивера. Слыхали?
Именоваться благородием юному мещанину Кричевскому не полагалось, но он милостиво прощал отставному солдату это милое проявление служебного рвения. Решившись держаться с будочником независимо и чувства вины не казать, Константин Афанасьевич высокомерно надул щеки.
Не слышал. Пьян ты, что ли, Чуркин?! Фонарь пора загасить, рассвело уж! Смотри у меня Расскажу все Леопольду Евграфычу!
Краснокоричневое от морозов и ветра лицо будочника осталось непроницаемым, как маска дикарского божка, вывезенного недавно какимто географом с далеких теплых островов, куда он предполагал переселять крестьян, оставшихся без земли после реформы
императора Александра Николаевича. «Знает! с ужасом подумал Костик. Все видел, бестия!».
Чуркин! уже иным, дружески заискивающим тоном сказал начинающий Видок. У тебя, я слышал, табак знатный! Продай осьмушку! и он похлопал будочника по квадратному, твердому, точно камень, плечу.
Садык! гаркнул Чуркин, не оборачиваясь и не спуская с Кричевского красных немигающих глаз сторожевого пса. Принеси табаку для его благородия осьмушку. Из того мешка, что у печки, не бери там для простолюдинов табак!
Порывшись в карманах, Кричевский отдал будочнику последний гривенник и не решился спросить сдачу, а Чуркин, подлец, и не подумал вернуть пятачок. Он все посматривал кудато в серую мглу улицы, все прислушивался.
Беды бы какой не вышло, ваше благородие, озабоченно сказал он, утирая мясистый мокрый нос рукавом шинели, грубым, как наждак. Сполох это был Выстрел
Будет тебе, Чуркин! сердито отозвался юноша, пряча в карман оказавшийся золотым табачок. Это ветер! Двери в парадном хлопают как из пушки!
Будочник глянул на молодого человека снисходительно и даже с некоторой заботой.
Нешто вы знаете, как орудия бьют, Константин Афанасьевич, просипел он в нос. Я в ту войну в Севастополе наслушался канонады Стреляли это, говорю вам.
Паникер ты, Чуркин! решительно сказал юноша. Пуганая ворона куста боится, так и ты! Некогда мне тут с тобой турусы разводить, мне в участок пора! Служба, брат!
Может, оно и так проворчал Чуркин, перебирая ногами и поворачиваясь всем телом по сторонам, потому что иначе у него никак не выходило. Может, оно и так Ваше благородие, Константин Афанасьевич! Просьбу к тебе имею Нельзя ли в участке у вас разжиться бумагой какой ненужной? Протоколы там, али прошения какие уже за ненадобностью? Мне бы табак очень сподручно заворачивать
Гм!.. изобразил задумчивость Костя, потирая свой красивый подбородок с ямочкой, которой весьма гордился. Сложно это, Чуркин. Не полагается. На многих бумагах номеры учетные проставлены, а к иным и печати приложены Попадет такая бумага в руки злоумышленника беды не оберешься! Не знаю даже, как и быть Ну да ладно! Другому кому бы отказал, а для тебя подберу чтонибудь! Для любимого дружка и сережку из ушка! Присылай подчаска ввечеру, сделаю.
Премного благодарен, ваше благородие! неожиданно громко гаркнул Чуркин, задрав нос на крест Троицкой церкви «Кулич и пасха», вытянувшись вдоль своей неуклюжей алебарды, годной разве на то, чтобы ворон пугать.