Яркий свет резанул по глазам! И боль! Она словно ждала этого момента, чтобы раскаленной иглой снова впиться в переносицу и набатом врезать по вискам. Однако прежде, чем заслезившиеся глаза сами собой закрылись, смог уловить главное: холеными, волосатыми руками бизнесмена, ученого и мецената, с его безупречно обработанными ногтями, тут и не пахло. Жилистые, мозолистые пятерни с въевшимися следами машинного масла и окалины. Хоть какая-то определенность, однако, успокоила. Сразу пришла утешительная мысль: «Значит, молодой, проживу подольше».
О! Кажись, наш стукнутый очнулся! послышался возглас совсем рядом. Гля, как руками дергает!
Попытался взглянуть на мир еще раз. Повторно это далось куда легче. Сквозь щелочки глаз свет еще резал глаза, но уже почти терпимо, да и головная боль как-то отодвинулась на третий план, смытая новизной впечатлений. Огляделся, насколько позволяло лежачее положение. Да, это вам не Рио-де-Жанейро! Дощатый, грубо побеленный потолок, одеяло ветхое и вытертое, с небелёным полотнищем вместо пододеяльника, непривычно грубым на ощупь. Зато на дальней стене, в верхней её части, натянули транспаранты: «Вставай, Товарищ, с койки! Вперед к новой жизни!», и чуть ниже: «В стране, где здоровье твоё берегут, И легок, и радостен пролетарский наш труд!» Палата же (а ничем другим помещение, сплошь заставленное кроватями с лежащими на них людьми, быть не может) человек на десять-пятнадцать. И сосед кудлатый седой старикан с окладистой бородой, как у Карла Маркса, с изучающим взглядом нависающий надо мной.
С возвращением тебя, паря!
Что со мной? Где я? извечные вопросы.
Известно где. В заводской больничке, принялся разъяснять текущее положение дел словоохотливый старик. Тебя часа два как принесли. Сказали авария в кузнечном цеху. Неужто не помнишь?
Смутно вроде, и в самом деле начал припоминать, как наш старший мастер, Трофимыч, с брюзжанием и такой-то матерью что-то подправлял в механизме заевшего парового молота. А потом грохот, свист пара и уже в больничке лежу.
Долго разлеживаться не дали. Очевидно, доктору кто-то сообщил, что новый пациент очнулся. Эскулап, появившийся в
сопровождении парня и девушки в белых халатах (то ли санитары, то ли интерны), сразу, как пришёл, положил ладонь мне на солнечное сплетение. От руки по телу словно мурашки расползаться стали.
Марьяна, записывай! Пульс 81, давление 131 на 85, но может быть неустойчиво. Критических последствий сотрясения не наблюдается
Через пару минут, удовлетворенно кивнув, он закончил диктовать результаты своих «измерений» и принялся меня мять, щупать, временами простукивая. При этом постоянно спрашивал:
Так больно? А так? А если мы здесь?
Убедившись, что с телом, на первый взгляд, все в порядке, длинная ссадина на голове не в счет, даже бинтовать не стали осколок взорвавшегося котла прошел по касательной сей достойный эскулап предложил встать и попробовать пройтись.
Я поднялся на ноги. Мир вокруг сначала закружился, но быстро обрел равновесие. Как и я сам, когда, опираясь на отполированную десятками рук моих предшественников спинку простой кровати, сколоченной из оструганных досок, сделал первый шаг. Потом еще. Потом, расхрабрившись, попытался шагнуть уже без опоры. Даже на ногах удержался!
Ну, что могу сказать, голубчик? Всё с вами понятно, заключил доктор. Пока полежите до завтра. И можете не волноваться: товарищи, что вас притащили, обещали родным сообщить, что вы в больнице. Поправляйтесь.
Ну, что ж, доктор сказал в морг тьфу ты! Сказал лежать, значит, придется лежать.
Вечером пришел заглядывавший ранее с доктором парень, принес какую-то микстуру, отвратительнейшую на вкус. А следом появилась пожилая нянечка, в эмалированном ведре похлебку притащила. Половником принялась разливать порции в подставляемые ей больными тарелки. У меня тарелки, разумеется, не было. Немного помешкав, женщина сходила, взяла с подоконника и тщательно её обтерла.
Ему уже не пригодится. А ты кушай, милок, и, по-доброму улыбнувшись, щедро зачерпнула гущи с самого дна.
Внезапно ужасно захотелось есть. Впрочем, вполне понятно. С самого утра во рту маковой росинки не было. Утром едва не проспал не до еды было, обеденное молоко расколотил, а потом и вовсе чуть Богу душу не отдал. Или отдал? Вдруг поймал себя на мысли: правильно говорить не Богу, а Богам. Либо же требуется выбрать, в чертоги к какому именно ты желаешь отправиться.
С супом поначалу заминка получилась: ложки-то нет. Соседи, что сейчас с таким аппетитом хлебали свои порции варева, делиться с ожившим новеньким столовыми приборами явно были не намерены. Ладно, не на королевском приеме: втянул в себя теплую, недосоленную жижу через край, потом принялся гущу выгребать горбушкой хлеба, а тут и сердобольная санитарка заглянула ложку принесла (с возвратом!). Так что, покидав в рот всё, что осталось в тарелке (перловка, какие-то овощи), и забросив следом раскисший хлебный обрезок, осоловевший от еды, я откинулся на кровать.
А теперь спа-ать!
Утром чувствовал себя вполне здоровым. Только вот когда окончательно сбросил дрему, обнаружил себя сидящим на кровати, с пальцами, сложенными в простенькую мудру, и на автомате бубнящего привычный текст.