«Как у них все ладно, подумала Марина, причесываясь перед зеркалом, придирчиво оглядывая себя; ей хотелось понравиться Саламатиным. Наверно и не ругаются никогда».
Ну, что я говорил еще и стол не накрыт, а я у ваших ног, входя, сказал Саламатин-старший. Здравствуйте, Марина. Я слышал, как вас зовут. А я Федор Иванович. Ну, мать, чем угощаешь?
Он оживленно потирал ладони, предвкушая знатный обед.
А я ведь тоже с работы, укоризненно покачала головой Нина Андреевна и пожаловалась Марине: Вот всегда так. Устала, не устала корми мужиков, а они знай ложками стучат. Спасибо, Сережа в отпуске, помогает, а то с объекта на кухню, телевизор посмотреть некогда.
Но Марина заметила говорилось это беззлобно, как бы даже в шутку. И Федор Иванович тут же отозвался с хитроватой улыбкой:
А там то же показывают: муж хоккей по телевизору смотрит, а жена кастрюлями на кухне гремит, смотреть мешает. Самый жизненный сюжет.
Саламатин и в самом деле был седым черные его волосы серебром отливали. Худощавое, темное от загара лицо изрезали глубокие морщины. Но старым его никак нельзя было назвать. Может, оттого, что в движениях быстр, что серые глаза были молодо чисты и смотрели живо,
смело, с веселым ожиданием чего-то.
Марина сравнивала их отца и сына и видела, что у Сергея больше от матери: черты лица мягче, взгляд внимательный, спокойный, и говорит негромко, неспешно, точно сам к себе прислушивается.
Все вместе, шумно, мешая друг другу и подшучивая, накрыли на стол.
Ты расскажи, как там Питер, попросил Федор Иванович сына. А то ведь и не поговорили как следует.
Сергей помолчал, намазал себе хлеб маслом, ломтик сыра водрузил сверху, но есть не стал положил на тарелку.
Я как приехал, в первый же день на Мойку пошел, к Пушкину. Потом уж по городу бродил. Никого не спрашивая, куда глаза глядят. Хорош город, что и говорить! Он смотрел куда-то мимо них всех, наверное, вспоминал, и приятно ему было вспоминать. Я ведь, да что я, все мы его по книгам, по фильмам, по картинкам знаем. И Смольный, и Зимний, и Медного всадника, и Аничков мост, да многое. А оказалось ничего не знаю. Надо по его улицам пройтись, над каналами постоять, над Невой, воздухом ленинградским подышать Сергей откинулся на спинку стула, прикрыл глаза: «Игла Адмиралтейская сколь стремительно пронзает она голубую высь! Она как сверкающий на солнце обнаженный меч, самим Петром подъятый на защиту города, так бы и воспеть ее поэту» Ольги Дмитриевны Форш слова.
А мне в войну довелось там быть, сказал Федор Иванович. Недолго, правда, меньше месяца: ранило, вывезли, а уж потом на другой фронт попал. Да и города тогда не видел, не до того было. Помню только бронепоезд наш, как за пулеметом сижу, нога на педали дробь отбивает, мелко так: дзинь-дзинь-дзинь страха унять не мог. Это когда самолет на нас пикировал. Страшно было.
Так ты ж его сбил, подсказал Сергей.
Может, я, а может, другой кто. Один я, что ли, стрелял?..
Ели они неспешно и так, словно сели за стол не ради еды, а только, чтобы поговорить, а поесть между делом, между разговором, потому и забывали вдруг о бутерброде или наколотой на вилку золотистой масляной шпротинке. Это удивило Марину. Дома мать всегда ела молча и сосредоточенно и ее приучала помалкивать за столом.
Следов войны теперь уж и нет в городе, как бы с сожалением произнес Сергей, и это его настроение уловил отец.
Хорошо, что нет! откликнулся Федор Иванович. Память о ней осталась вот что главное.
Парням послевоенного рождения война представлялась иной, чем пережившим ее. Умом они понимают, что война это плохо, но где-то в тайниках души живет сожаление: поздно родились, вот бы и нам Для них война уже история, а не часть жизни. Об этом подумал Федор Иванович, слушая рассказ сына.
В сентябре сорок первого фашистское командование секретную директиву приняло: «Фюрер решил стереть город Петербург с лица земли Путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сровнять его с землей С нашей стороны нет заинтересованности в сохранении хотя бы части населения этого большого города». Так и сказано было: «Нет заинтересованности». Словно о какой-то торговой сделке.
Да, уж они старались, вздохнул Федор Иванович, вдруг загрустив, размягчившись, поддавшись той минутной слабости, которая бывала у него следствием душевного соприкосновения с далекой своей юностью. Я эту звенящую педаль забыть не могу. Довели же А ты говоришь: нет следов. Вот они, следы войны. Он постучал пальцами по груди.
Чутьем угадав, что разговор этот тяжел и горек для Федора Ивановича, и радуясь своей догадливости и готовности помочь ему, Марина спросила Сергея:
Вы и «Аврору» видели? Громадная, наверное?
Мне раньше тоже так казалось, сразу повернулся он к ней и посмотрел прямо в глаза, взглядом благодаря ее за поворот темы. А корабль небольшой, по нашим нынешним масштабам. В радиорубке детекторный приемник, наушники. Все маленькое, скромное, неказистое. А ведь именно через эту простенькую аппаратуру утром седьмого ноября было передано написанное Лениным воззвание «К гражданам России!». Небольшой корабль, а вы верно сказали громада. Так воспринимается.